Насилие и священное

[Гилл: Что ты сказал? Что повелел мне? Горе!]Геракл: То, что исполнить свято ты обязан,Когда моим ты хочешь сыном слыть.Гилл: О горе, горе! Ты велишь, отец мой,Твоим убийцей нечестивым

[1200–1210; пер. Ф. Ф. Зелинского]

Продолжение еще поразительней. Геракл просит сына еще of одной услуге — менее важной, по его словам, чем первая. В этот момент текст приобретает отчетливый комедийный привкус, по крайней мере — в современном контексте, пропитанном психоаналитическим педантизмом. Со смертью Геракла лишится покровителя юная Иола, его последняя жена, взятая во время последнего «подвига»:

Геракл: …Запомни же о ней,Мой сын, моей последней воли слово.Когда меня не станет, ты ее —О долге благочестия радеяИ клятву помня, что отцу ты дал, —Возьми женой. Не будь неблагодарным,Не дай чужому разделить с той ложе,Что у моей груди вкусила сон;Нет, для себя ты этот брак храни.Послушайся; награду важной службыНе разрушай отказом в небольшой.Гилл: Ах, нечестив на страждущего гнев;Но как с такой мне примириться волей?

[1220–1230; пер. Ф. Ф. Зелинского]

После этой мольеровской реплики диалог продолжается и по-прежнему заслуживает внимания. Гилл внешне мотивирует свой отказ жениться на Иоле ролью — впрочем, совершенно пассивной, — которую молодая женщина сыграла в завершающейся теперь семейной трагедии. В сущности, речь идет об истинном соотношении между желанием сына и желанием отца, об отношении тождества, которое мир принимает за нечестивый бунт и которое есть чистейшее послушание отцовской воле, внушению то вкрадчивому, то повелительному со стороны отца-образца: Желай тою, чего желаю я.

Гилл: О несчастный! Нет нигде исхода!Геракл: И поделом: отцу перечишь ты.Гилл: Ты ль мне, отец, нечестия учитель?Геракл: Нечестье ль — сердце усладить мое?Гилл: Ты подлинно велишь мне это сделать?Геракл: Да, я велю; свидетелями боги.Гилл: Тогда — изволь. Но боги знать должны,Что это — твой приказ. Дурным не стану,Тебе, отец, почтенье оказав.Геракл: Спасибо за конец…

[1240–1260; пер. Ф. Ф. Зелинского]

«Сказка», как мы видим, гораздо лучше, чем психоанализ, разбирается в отношениях отца и сына. Для современной мысли это хороший урок смирения. Софокл, которому уже двадцать пять веков, еще может помочь нам сбросить иго самой тягостной из мифологий — мифологии эдипова комплекса[62].

Глава VIII. «Тотем и табу» и инцестуальные запреты

6 идеях, развитых в «Тотеме и табу», современная критика отзывается практически единодушно — они неприемлемы. Фрейд заранее постулирует все, что книга должна доказать. Первобытная орда Дарвина — карикатура семьи. Сексуальная монополия доминирующего самца совпадает с будущими запретами на инцест. Образуется, пишет Леви-Стросс в «Элементарных структурах родства», «порочный круг, выводящий социальность из фактов, которые ее уже предполагают».

Эти возражения сохраняют силу для непосредственного содержания книги, для ее смыслового конспекта. Но в «Тотеме и табу» есть и то, что под такое описание не подпадает. Скажем, может создаться впечатление, что коллективное убийство включено в обычные изложения этой работы, но на самом деле это отнюдь не так. Разумеется, о нем всегда упоминают. Более того, оно составляет главную достопримечательность этого странного произведения, чуть ли не туристский аттракцион. Вокруг этого барочного памятника устраивают прогулки под руководством гидов, точно знающих, что следует о нем говорить. Раз уж Фрейд мог создать такую нелепицу, то, значит, даже гений не застрахован от колоссальных заблуждений. Это странное сооружение вызывает растерянность; остается впечатление невольного и грандиозного фарса, вроде тех, какие устраивал стареющий Гюго в своих поздних романах.