Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру

Я осмотрел комнату: головы были опущены, все думали о предстоящей работе. Мое лицо стало горячим: я никак не хотел, чтобы коллег-интернов из-за меня сочли несведущими роботами.

– Когда Мэтт услышал слова «легочная эмболия», он сделал то, что следовало, – сказал Байо, хлопнув в ладоши. – Изучил основную информацию, касающуюся диагностики и лечения. Молодец. Он заглянул в учебник и попробовал принять клиническое решение.

Порой то, что по учебнику было бы отличным решением проблемы, может обернуться чуть ли не убийством.

Было немного странно слышать его типичные нравоучения в адрес всей группы. Я потихоньку начинал собой гордиться.

– Тем не менее он допустил критическую ошибку. Не стал принимать во внимание особенности нашего пациента.

Я сжал зубы с такой силой, что чуть не прикусил язык. Байо вечно был на шаг впереди меня. Не нужно бежать в библиотеку, когда у пациента сердечный приступ.

– В данном случае, – продолжал Байо, – если бы Мэтт удосужился ознакомиться с медкартой, то увидел бы, что пациентка недавно перенесла желудочно-кишечное кровотечение, которое ее чуть не убило.

– Ох, – пробормотал я.

Байо наклонился и похлопал меня по спине:

– Традиционное лечение от легочной эмболии практически наверняка убило бы этого пациента.

– Дерьмо.

– Но спасибо, что поинтересовались, доктор.

Байо повернулся к студентке-медику:

– Запомни: в медицине ничего не бывает универсальным.

Она закрыла глаза и сказала:

– Разумеется.

Глава 15

Неделю спустя Байо стоял в ординаторской, рисуя таблицу с надписью «ШОК» сверху, когда я решил задать ему вопрос, не дававший мне покоя с момента нашей встречи:

– Откуда ты столько всего знаешь?

Он продолжил писать, внося в свою таблицу последние штрихи.

– Всего за один год, – продолжил я, – ты…

Он повернулся ко мне:

– Ладно, пять минут на основы шока.

– Фотографическая память? Прочитал кучу учебников? В чем секрет?

– Лесть тебя никуда не приведет, доктор Маккарти. К тому же медицина, к сожалению, развивается так быстро, что большинство учебников устаревают в день выхода из печати.

Я вспомнил одну главу из учебника, над которой месяцами корпел в медицинской школе.

– Так в чем же тогда дело? – не унимался я. Почему он так увиливал от ответа? Мне хотелось знать, что год интернатуры[58] сделал с его психикой и как ему при этом удалось уцелеть.

Байо пожал плечами и уставился в окно на плывущий по Гудзону корабль.

– Наверное, за год интернатуры просто многое успеваешь повидать. И вот эти небольшие моменты обучения помогают. Еще как помогают. Чтобы обучать, нужно знать свое дело.

– Это точно.

Он хлопнул меня по плечу:

– Нужно быть готовым ко всяким тупым вопросам.

– Знаешь, как говорится, не бывает тупых вопросов… – сказал я.

– Бывают тупые люди, – закончил он, ухмыльнувшись. – Знаешь, тебе и правда следует учить.

– Мне? Кого?

– Научи чему-нибудь студента-медика. Чему угодно. И никогда не стоит недооценивать, – сказал Байо, все не отрывая взгляда от корабля, – то, какое влияние может оказать на человека унижение. Я до сих пор зажимаюсь, когда вижу Джейка. И некоторых других врачей. Но они настолько многому меня научили, что это просто абсурдно.

В больнице редко бывают спокойные дни. Жизнь там кипит и постоянно подбрасывает задачи, которые необходимо решать. Так интерн и становится настоящим врачом.

Неужели достаточно просто приходить каждый день в больницу? Неужели рабочие будни настолько динамичны и насыщенны, что ты неизбежно обучаешься медицине? Я на это надеялся.

– Скоро вернусь, – сказал Байо, устремившись к двери.

Мгновение спустя зашел Диего. Пробурчав что-то в моем направлении, он следующие тридцать секунд пытался решить, съесть яблочный маффин или гроздь винограда.

Я наблюдал за ним с другого конца комнаты. Диего пользовался в нашей группе большим уважением. В отличие от Байо или Крутого, он, стоя в больничной иерархии выше меня, не был моим непосредственным руководителем, и я восхищался его умом, хотя мы и не были с ним близки. Проведенное Диего исследование было опубликовано в одном из самых уважаемых кардиологических журналов в мире, но он предпочитал об этом не упоминать, сказав мне однажды, что его работа была «в основном скучной ерундой».

Внезапно я услышал свой голос:

– Диего, а ты, э-э, помнишь Карла Гладстона? Профессора, что был у нас несколько недель назад?

Диего выбрал маффин и повернулся в мою сторону:

– Помню.

Я задержал дыхание – было такое чувство, словно я только что нырнул глубоко под воду без кислородного баллона. Диего сел рядом со мной.

– А ты знаешь, что с ним случилось? – спросил я.

– Конечно, знаю, – его глаза расширились. Я ждал, что он продолжит говорить, но Диего молчал. Я перебрал все возможные ответы на мой вопрос, но к молчанию готов не был.

– Он в порядке? – наконец спросил я.

Диего отложил маффин в сторону и вздохнул: