Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

В литературе Гоголя достаточно очевидных свидетельств, позволяющих придать явлению оптической мимикрии объясняющую силу; увидеть в ней телепластическую, «чувственную» и, шире, повествовательную основу строя гоголевского произведения. Более того, все формы мимесиса (как активные, так и пассивные) сводимы к одной-единственной и универсальной форме – оптической (телепластической) мимикрии. Подражать мертвому, недвижному – это жить, скрываясь. Ритм появлений/исчезновений как раз и регулируется способностью персонажа то исчезать, то появляться, да он и не имеет других более убедительных доказательств своего присутствия в повествовании.

Попробуем соотнести литературный опыт Гоголя с типичными случаями мимикрии в животном мире. Чему, как и для чего подражает мимикрирующее насекомое? Эти вопросы некогда были поставлены Р. Кайуа в знаменитом тексте «Мимикрия и легендарная психастения». Поиски ответа привели его к далеко выходящим за границы энтомологии гипотезам и обобщениям. Первая позиция в его размышлениях: если насекомое пытается принять окраску ближайшего окружения и стать невидимым для хищника, то смысл его существования должен сводиться к этому исчезновению. Но если бы оно действительно умело исчезать, то перестало бы существовать как вид (т. е. было бы исключено из процесса межвидового отбора). Следовательно, это предположение приходится отбросить. Опираясь на другие данные, можно прийти к противоположным выводам. Оказывается, мимикрия – это весь спектр защитных окрашиваний, столь удивительно богатых и необычных – не столько помогает выживанию насекомого, сколько усугубляет опасности, которые ему угрожают. Неужели способность к телепластической мимикрии – лишь эстетически-декоративное дополнение, роскошь, необходимый избыток витальности, без которого природа не может существовать, координировать между собой разнообразие животных видов, и ничего больше? Если это так, то можно пойти далее и выдвинуть уж совсем невероятную гипотезу: искать объяснение на основе древнего принципа миметической магии: подобное порождается подобным, attractio similium. И вот заключение: «…следовательно, мимикрию можно было бы определить как застывшее в кульминационный момент колдовство, заворожившее самого колдуна»[133]. Продумаем следствия. Уподобляясь, насекомое приспосабливается к окружающей среде, но что значит «приспосабливается»? Поражает не имитация живым мертвого, а то, насколько она эстетически совершенна[134]. Отсюда вторая позиция: сближение идей Кайуа и поздних изысканий З. Фрейда. Живое существо постоянно ощущает собственную недостаточность и стремится укрепиться в себе внешнем, ибо внутреннее слишком хрупко, уязвимо, и не имеет устойчивой формы для того, чтобы удерживать границу с внешней средой. Внутреннее перед угрозой опасности, исходящей от внешнего, балансирует на границе между крайними полюсами: мертвым и живым. Поэтому мимикрия – не имитация, а полная трансформация живого существа, его мгновенное перерождение. Быть недостаточно мертвым – значит: не спастись. Для Фрейда быть-к-смерти или волеть-к-смерти оказывается предназначением всякой живой, биологически достоверной формы существования. Влечение к смерти – тоже объяснение жизни, стремящейся найти для себя истинную цель, то неподвижное «мертвое» состояние неорганического, которое оно помнит, как некий идеал наиболее устойчивого, если угодно, бессмертного существования. «Влечение… можно было бы определить как наличное в живом организме стремление к восстановлению какого-либо прежнего состояния, которое под влиянием внешних препятствий живое существо принуждено оставить, в некотором роде органическая эластичность, или – если угодно, выражение косности в органической жизни»[135]. Есть окольные и прямые пути к смерти – конечному состоянию, к которому устремлено всякое живое существо, и каждое проходит свой путь. Но тот момент преобразования, наиболее древний, который мы исследуем и называем мимикрией, вероятно, оказывается прямым путем к смерти, которому следует существо, становящееся мертвым, еще не обремененное препятствиями и сопротивлением среды. В этом влечении к смерти скрывается лиризм гоголевского чувства бытия.

Быть мертвым – вот спасение[136]. Неорганическое, а, шире, мертвое и неподвижное, становится некой утопией живого бытия, стремящегося достичь более устойчивого положения; необъяснимое влечение к тому, что пребывает за границами живого. Деперсонализация и расщепление, распад единого образа за счет его частичного, иногда и полного преображения.

* * *