Не бойся друзей. Том 2. Третий джокер

— Я знаю, что ты нынешнюю власть ненавидишь со всей мощью чужого кошелька. Лично тебе на неё наплевать, как и на всякую другую, пока тебе «бабло рубить» не мешают. Причём ты подсознательно знаешь, что при любой другой власти тебе будет гораздо хуже. Даже если представить себе самую раздемократическую, как в Швейцарии, во главе с честнейшим интеллигентом, вроде Каспарова. Тебе не подойдёт — если она в первые недели не развалится, ей всё равно придётся убедить или заставить людей работать, в полную силу и за «зарплату, не превышающую зарплату среднего рабочего»! Иначе никаких заявленных целей «демократическая» власть не выполнит, и её сменит диктатура, при которой вообще не забалуешь…

Людмила сдержанно хихикнула. Она помнила этот тезис из «Государства и революции» Ленина и мысленно приложила его к сидящему напротив неё роскошному мужчине. Бледно по сравнению с ним смотрелся даже пресловутый «красный граф» с картины Кончаловского «Алексей Толстой за обедом». И пересадить его сейчас в общую рабочую столовую, к алюминиевой тарелке с приготовленными по единому для всей России ГОСТу щами. Едва тёплыми.

— Если бы я был не прав, — продолжал витийствовать Фёст, — что бы тебе следовало делать, получив от меня эту информацию? Прыгать от радости, что кроваво-застойный режим (вообще-то оксюморон получается, ты не заметил?) буквально завтра рухнет, и всё случится, как ты проповедовал в одной из последних статеек. «Пусть даже на место нынешнего болота придёт истинно великое зло! Только в борьбе с настоящим злом из нынешней серой обывательщины смогут выковаться настоящие пассионарные бойцы за достойное будущее!» Что-то в этом роде. Тот же пролетарский пафос — «Пусть сильнее грянет буря». Правда, советский агитпроп сумел ловко организовать подмену. Алексей-то Максимович Горький-Пешков не певцом пролетариата был, а как раз босяков и люмпенов, и их философию на щит поднял, ибо во время смуты и бури мародёрам самый сенокос…

— И к чему эта речь Цицерона против Катилины? — блеснул эрудицией Волович. — Давай поконкретнее. Переворот, говоришь? Какой, в чью пользу? Какие там, с точки зрения истмата, движущие силы? Я, убей меня, не представляю, кто бы сейчас мог, да и согласился прийти к власти таким вот образом. Не Тунис у нас, не Пакистан, не Украина даже…

— Насчёт «убей» ты бы словами не бросался. Убить очень даже могут. И в профилактических целях, и просто случайно. Я, скажем, достаточно точно знаю, что примерно час назад прошла команда по аэропортам — воспретить пересечение границы ряду лиц согласно проскрипционным спискам. Есть в них лично ты или нет — мне сие неведомо. Но если сегодня решили задержать лишь кое-кого, завтра границы могут закрыть наглухо. Все и для всех. В банках — как весной девяносто первого года — с книжки снять можно только пятьсот рублей, раз в месяц[55]. И тогда тебе вместе с десятками тысяч «состоятельных людей» только как Остапу — с заветным пудом золота через ближайшую границу. Безопаснее всего в районе Таганрога, там постов мало, по балочкам, по балочкам — и уже в незалежной… Если прямо на погранполосе не разденут до нитки. А если и разденут! Свобода, как известно, приходит нагая…

Волович заметным образом помрачнел. Вся беда в том, что для него, знающего историю и текущую обстановку, слова Ляхова выглядели отвратительно правдоподобно. Хлопнул ещё рюмку, не в очередь, как бы машинально, и тут же налил ещё.

— И с этим ясно, но на главный вопрос ты пока не ответил. Кто и зачем?

— А как в шестьдесят четвёртом с Хрущёвым или в девяносто первом с Михаилом Сергеевичем. «Здоровые силы партии». Больше скажу — нынешний путч может и вообще без замены «первого лица» проскочить. С ныне существующим «работу проведут», и будет он совсем другую программу реализовывать до очередных выборов или дольше. Криптократия — тебе такой термин понятен?

— Ещё бы. Но всё равно — чего ты лично от меня хочешь? Именно сейчас. Тебе что, больше обратиться не к кому?