Не отступать! Не сдаваться!

— Так сказать, обращение, рассчитано на сознательных и благоразумных бойцов и командиров Красной Армии, — с иронией отрекомендовал листовку Синченко. — Типа того: смерть большевистской нечисти, прекращайте бесполезную, уже проигранную вами войну, гарантируем каждому добровольно перешедшему на нашу сторону личную свободу, а по окончании военных действий земельные участки, строительную ссуду, ну и тому подобная болтовня. В общем, не читай. Лучше выкинь подальше; или прибереги до нужды, а то припрет, да и нечем будет… — Синченко захохотал. Потом уже другим, каким-то хозяйским тоном, добавил: — Кстати, на цигарки не годится — бумага поганого качества.

Дьяков еще раз посмотрел на листовку и, равнодушно пожав плечами, скомкав, сунул ее в карман брюк. Потом попросил закурить, и оба уже свертывали цигарки из доброкачественной советской газеты, когда в окоп просунулась голова младшего политрука Баренкова. Баренков, будто гончий пес, внимательно осмотрелся вокруг, разве что еще для полного сходства не понюхал воздух и, остановив свирепый взгляд на солдатах, грозно спросил:

— Листовки брали?

— Какие листовки? — мгновенно изобразив непонимающе-удивленное лицо, вылупил на младшего политрука глаза Синченко.

— Ты мне тут шлангом на прикидывайся! — Мерные брови Баренкова съехались на переносице. — А ну живо, выворачивай карманы!

— Не могу, — развел руками Синченко.

— Почему? — Брови младшего политрука взметнулись кверху.

— Табак просыпется.

— К черту табак! Немедленно карманы наизнанку!

Пришлось исполнять приказание. Тонкой струйкой на песчаное дно окопа посыпались табачные крошки, и Синченко, при виде такого кощунственного отношения к своему богатству, но будучи не в силах противостоять подобному злодейству, лишь с видом смирившегося со своей долей покорно вздыхал да искоса поглядывал на Дьякова. Через минуту подобному досмотру подверглись и карманы Архипа.

— Ага! — закричал младший политрук, извлекая листовку из кармана архиповских шаровар. — Значит, брали, читали. Эй, сюда!

Мгновенно рядом с ним оказался сержант Дрозд.

— Пиши, — скомандовал Баренков.

Так же молниеносно в руках сержанта оказался замасленный клочок бумаги и огрызок карандаша.

— Значит, так: четвертый взвод, первое отделение, рядовой…

Поворотившись к Дьякову, рявкнул:

— Фамилия?

— Да это Дьяков, — подсказал Дрозд. — Архип Дьяков, наш новый пулеметчик.

— Ну так и пиши. — Баренков снял фуражку, вытер взмокший лоб, посмотрел на старательно выводившего какие-то каракули сержанта, сначала безразлично, а потом, словно спохватившись, спешно спросил:

— Погоди, ты чего тут накуролесил?

И, вырвав бумажку, окинул ее быстрым взглядом, тут же оценив обстановку:

— Э-э, да я вижу, ты не шибко грамотный.

— Так это… — попытался было объяснить Дрозд, но Баренков, не слушая его и взяв из рук сержанта карандаш, принялся писать сам, проговаривая вслух:

— Рядовой Архип Дьяков, тьфу черт, карандаш сломался!

Младший политрук беспомощно повертел перед Дроздом размочаленный огрызок, на что сержант тут же вытащил из-за голенища сапога нож, любезно предоставив его в распоряжение Баренкова. Тот принялся было очинять карандаш, но, мимолетом глянув на сидевших тут же солдат и заметив неуспевшую скрыться с их лиц при его взгляде улыбку, оставил свое занятие. Передавая Дрозду нож и карандаш, сказал:

— Ладно, так, грифелем допишем.

Доставив крохотным обломком грифеля две недостающие буквы фамилии и изрядно перепачкав себе пальцы, поднялся, скомандовав: «Пошли», и первым зашагал по траншее. За ним, запихав проклятую листовку в противогазную сумку, где подобной макулатуры собралось уже полным-полно, засеменил сержант. Глядя на их удаляющиеся, пригнувшиеся и от этого кажущиеся сгорбленными фигуры, Дьяков, усмехаясь и качая головой, произнес:

— Как крысы. Те тоже собирают всякие клочки и тащат к себе в нору. Пошли у других карманы чистить. Кого застукают — берегись, сам товарищ младший политрук Баренков на охоту вышел, главная крыса по партийной линии.

— И первый лизоблюд во всей роте ему в придачу, — добавил Синченко.

— Но мне они не страшны, — продолжал Дьяков. — Как говорится, дальше, чем на фронт, не пошлют.

— Сомневаюсь. — Синченко поглядел на Дьякова, потом на маячившие невдалеке два силуэта. — Эти — пошлют.

19

— Оно, конечно, верно, против твоих доводов возражать не станешь, земля есть земля, без земли человек жить не может. Должна она быть у каждого, и причем своя собственная, — медленно и спокойно говорил Золин, сидя на своих нарах.

— Ну вот, а много ли у тебя ее, земли-то? — доказывал ему рядовой Гордыев.

— Было много, — со вздохом отвечал Золин. — А теперь дом и, как говорится, приусадебный участок. Раньше-то… Эх, да чего и говорить!…

И Золин горестно махнул рукой.

— Вот, загнали крестьян в колхозы, жизни не дают, — осторожно начал Гордыев.

— Такова наша социалистическая политика и генеральная линия партии, газеты читать надо.

— А по мне не так, — разгорячился Гордыев. — У кого власть, тот свою линию и гнет. Раз сила есть, вот и выступают от имени всего народа.