Не померкнет никогда (повести и рассказы)

…Снова будет весна, снова будут сады, снова будет мир и светлое голубое небо, и будут живы его мать и молодая жена, не будет только его… Вообще все потом будет без него. И так будет всегда… Всегда… Всегда… Дмитрию вдруг стало душно. Чтобы немного встряхнуться, отогнать от себя дурные мысли, он встал с нар, осторожно, чтобы никого не разбудить, чуть приоткрыл дверь теплушки, подтащил к щели какой–то ящик и, поудобней сев на него, с наслаждением подставил лицо под струю холодного, бодрящего, пахнущего хвоей и дымом воздуха. Ветер гудел, хлестко бил в лицо мелкими каплями дождя, шевелил его коротко остриженные, слегка волнистые волосы, пузырем надувал на широкой спине гимнастерку. От набегавшей плотной волны сырого воздуха он щурил свои большие карие глаза и задумчиво смотрел в ночную темень.

Снаружи что–то звякнуло, к дробному перестуку колес добавился все усиливающийся металлический скрежет — сработали тормоза. По составу прошел лязг вагонных сцепок, и эшелон, рывками сбавляя ход, стал въезжать на какой–то небольшой полустанок.

В темноте едва можно было различить несколько домиков, в беспорядке разбросанных вдоль железнодорожного полотна. Лишь в одном малюсеньком окошке будки стрелочника, словно окурок едва теплился желтый огонек.

Паровоз отрывисто свистнул, и его сигнал тут же был проглочен сырой, холодной ночью. У будки стрелочника в свете фар паровоза на какое–то мгновение промелькнула укутанная плащом, сгорбленная фигурка человека с флажком, поезд еще некоторое время притормаживал, казалось, что вот–вот — и он остановится совсем, но, проскочив полустанок, эшелон вновь стал набирать скорость.

Поезд шел быстро, и оттого, видно, в вагоне была сильная болтанка. Дмитрий сидел так еще какое–то время, вглядываясь в промозглую темноту ночи, но потом почувствовал, что продрог, отошел от двери и провел рукой по гимнастерке — она оказалась вся мокрая от капель дождя.

Но сушить ее все равно было негде, да и некогда, и, решив, что пока он будет спать, гимнастерка на теле высохнет, Дмитрий осторожно пробрался на свое место и лег. Хотел было примоститься по–походному — кулак под щеку, но при такой качке лежать на боку было невозможно — того и гляди с нар слетишь. Тогда он перевернулся на спину, закинул за голову руки. Лежать так было удобней. В вагоне, если не считать стука колес, доносившегося из–под пола, было тихо. Лампа «летучая мышь», укрепленная в середине ящика, служившего столом, бросала в темноту тусклый мигающий свет, которого хватало лишь на то, чтобы высветить в кромешной тьме его серый квадрат.

Дмитрий закрыл глаза и стал слушать однообразную песню колес. «Так–так, так–так, так–так…» — твердили они, и в такт перестуку чуть покачивалось его тело. Что–то знакомое было в этом ритме. «Так–так, так–так, так–так». Да ведь это же галопирует по брусчатке кавалерийский эскадрон.

Дмитрий даже обрадовался пришедшему сравнению. Давно ли и он, чуть ссутулившись, сидел на норовистом вороном, воткнув в небо сверкающее острие пики. На шлеме звезда, на груди голубые петлицы. А сабля с витой ручкой каждый шаг коня отмечает легким постукиванием о левый каблук сапога. Герой!

Дмитрий улыбнулся, представив себя этаким лихим рубакой. Вспомнились кавалерийское училище, ребята из эскадрона и песня, которую так любили они петь:

Там, вдали, за рекой, зажигались огни,В небе ясном заря догорала.Сотня юных бойцов из буденновских войскНа разведку в поля поскакала…

Воспоминания о недалеком прошлом и песня так увлекли его, что он не заметил, как под стук колес стал тихонько мурлыкать полюбившийся мотив:

И бесстрашно отряд поскакал на врага,Завязалась кровавая битва…

Вдруг Дмитрий почувствовал в этих строчках несколько иной смысл:

Из Бесстрашной отряд поскакал на врага…

Да, именно из Бесстрашной, из его родной станицы. И со всей силой вдруг вспыхнули воспоминания о далеком родном уголке в предгорьях Северного Кавказа.

Вот она, его родина, станица с таким поэтическим и мужественным названием. Забудешь разве узкие улочки, сбегающие по крутоярам к мелким речкам, высокие, поросшие густой шелковистой травой склоны водоразделов, теплые летние вечера с неумолчным стрекотом сверчков, запахами цветущих садов, сена и парного молока!

Вон там, по узкой извилистой тропке, в белой кипени цветущих яблонь идет к колодцу, звеня ведрами, его мать Матрена Прокофьевна. А у плетня, под окнами вросшей в землю небольшой, чисто выбеленной мазанки, привязывает своего коня отец. Вот только лица его Дмитрий никак разглядеть не может — не помнит. Как тот буденновец из песни, ускакал он в Гражданскую с отрядом красных партизан, да так и не вернулся. Зарубили его белоказаки где–то на Ставрополыцине еще в восемнадцатом году, когда Дмитрию всего пятый год шел. Лихой, говорят, был боец…