Небесные уроки

– Знаете, я размышлял над этим – и кажется, понял… Думаю, тут такой духовный закон действует: когда кто-то делает добро – Господь ему это добро на его небесный счёт записывает. А когда человек самопожертвование проявляет, жертвует собой – это так умилостивляет Отца нашего Небесного, так уподобляет Ему Самому, что милость Божия преизобильно изливается на такого человека и потомков его, защищая и покрывая даже и в земной жизни. Как вы думаете, отец Борис, правильны ли мои догадки?

Отец Борис подумал и ответил:

– Думаю, правильные догадки.

«Юнейший бых, ибо состарехся, и не видех праведника оставлена, ниже семени его просяща хлебы».

Глянул на недоумевающую Елену и повторил:

– Юным был я, и вот состарился, но ещё не видел праведника оставленным Богом и потомство его просящим хлеба.

Иван Николаевич вздохнул:

– Да… Вот дядя Паша – простой был мужик, малограмотный – а понимал многое. Мне до него… Всю жизнь тянусь – и дотянуться не могу. Я вот вам напоследок стихи почитаю. Это мой духовный отец пишет… Ваш тёзка, отец Борис… Только он в монастыре. Игумен. Игумен Борис Барсов. Хотите стихи?

Я опять не успел распечатать письмо.Не сумел добежать до спасительной главной дороги.И хрустальное тонкое сердца окноНе омыл от бессонниц, грехов и тревоги.Я опять растерял красоту мимолётных мгновений.Городов перепутал и сёл адреса.И друзей позабыл телефоны и даты рожденийИ коню не засыпал на вечер овса.Я опять не учёл, не запомнил, не встретил,Опоздал, не успел, растерялся, устал.По будильнику вовремя утром не встал.Красоту бытия, как всегда, не заметил.Я опять колокольный призыв не услышал,Не обнял, не утешил, не дал, не помог.Хлопнул дверью – и с гордостью вышелИ свечу покаянную у Креста не зажёг.Я опять, зная чью-то беду – не заплакал.Мимо боли чужой, отвернувшись, прошёл.И в шеренге бойцовской не вышел на плато.Я опять в этой жизни себя не нашёл.

– Хорошие стихи, – сказал отец Борис.

– И мне тоже очень понравились, – неожиданно вступил в разговор Геннадий.

И они замолчали – потому что разговаривать больше никому не хотелось. Отец Борис вышел в пустой тамбур, постоял у холодного влажного окна: за стеклом в сумерках проносились поля и леса, мелькали селения – дрожащие огни печальных деревень… Пронзительный гудок паровоза в ночи бередил душу странной тревогой. Вспомнилось отчего-то: «Неистощима только синева небесная и милосердье Бога…» Отец Борис прочитал про себя вечерние молитвы – он помнил их наизусть.

А когда он вернулся в купе – Иван Николаевич и рыженькая Елена уже мирно спали на нижних полках. Не спал только Геннадий – он лежал на верхней полке, закинув руки за голову, – и думал о чём-то своём.

Ночью отец Борис спал плохо. Часто просыпался: в вагоне было душно, а от окна сильно дуло, в соседнем купе долго не ложились – смеялись, разговаривали, выпивали. Крепко уснул уже под утро и, разбуженный громким голосом проводницы, сначала не мог понять – где он вообще находится. Слезая с полки, почувствовал, как сильно болит шея – продуло. Глянул на часы: шесть утра.

Весёлая, бойкая проводница пошла дальше, громким голосом поднимая спящий народ – туалеты в старом вагоне были такими же старыми и закрывались задолго до каждой остановки.

Соседи по купе уже встали. Рыженькая беременная Елена копалась в дамской сумочке, Геннадий уткнулся в ноутбук, Иван Николаевич читал книгу и выглядел, несмотря на свои восемьдесят лет, свежим и бодрым. Улыбнулся отцу Борису:

– Ехать ещё порядочно – часа полтора… Вас ждём – позавтракаем вместе?

И они, как и вечером, быстро накрыли стол и доели вчерашние припасы, в том числе вкуснейший капустный пирог тёщи отца Бориса, Анастасии Кирилловны. Попили чаю, и даже Геннадий не отказался от совместного чаепития. Дорога сближает людей, и им уже казалось, что они давно знают друг друга.

В окно светило весеннее солнышко, солнечные зайчики отражались от стекла, в соседнем купе царила полная тишина – утомились, бедные, ночью.

Сдали постельное бельё, переоделись, а времени всё ещё оставалось много. Понемногу завязался разговор, и Елена спросила: