Небо цвета крови

У того ото лба до челюсти — электрический разряд, от тела повалил пар — кипятком облило бешенство.

— Теперь глянем, чего ты стоишь в одиночку… — выцедил Дако и, взревев берсеркером, выдернул чудовищный нож и двинулся на штурм.

Здесь и схлестнулись. Густав, превосходящий меня по массе в несколько раз, махал страшными ногами, делал запутанные выпады клинком, брал обратным хватом, обманывал. Лезвие блесной проносилось перед зрачками, целилось в горло, в ключицу, искало сердце. Приходилось замыкаться в глухой обороне, не отвечать на удары, следить. И тут, вовремя выставив блок против руки-молота, — вложился локтем в крутую скулу. Дако по-бараньи боднул железной головой землю, выплюнул зубы, размазал кровь со слюнями по рту и — с утроенной пылкостью снова в бой. Вывернув до вывиха вооруженную кисть, я срубил борова подсечкой, но тот, падая, все же исхитрился покарябать мне шпорой правые икры, увлечь за собой. Перекувыркнулись. Боль притупляла сознание, слабила мышцы. Не позволяя Густаву усесться сверху — откатился вправо и, подхватив первый попавшийся булыжник, наотмашь разбил в прах о висок. Кулаки вколачивал в податливое, как тесто, лицо, пока не истощилась злоба.

«Конец… конец… — гремело в извилинах, — семье ничего не угрожает… все кончено…»

Назад поплелся едва живым, пропадая в помутнении. На порезанную ногу опирался краешком мыса.

У внедорожника полное семейное собрание. В глазах — счастье, тревога.

Джин со вздохом, в слезах — бегом навстречу. За ней Клер, Дин с малышом на руках. Бобби и радовался, и хныкал, лобик с сохлой грязью пунцовел. Жена нарвала из одежды лоскутков, сделала перевязку, смятенно замолвила:

— Курт… родной… нежный… потерпи… — и — к моим губам, щекам, оголодало лаская. Потом дала две — слева и справа — пощечины, запрокинулась на плечо, опять заплакала: — Какой же опасности ты нас подверг!.. Чего мы натерпелись… ну почему ты всегда так далеко, когда мы нуждаемся в тебе! Ну почему ты такой!.. Пообещай нам, что этого больше не повторится…

— Я обещаю, любимая! Обещаю!.. Все теперь будет хорошо… — рассыпанно отвечал я, не знал, на кого смотреть, кем любоваться.

Долго обнимал, целовал детей. От сына слушал лопотание, любимую чушь, от дочери — обрывками гнетущий рассказ обо всем случившемся, о пережитом ужасе.

— Теперь все позади… все позади… Папа с вами… — тешил Клер, наглаживал ненаглядные волосы, наслаждался биением родимого сердечка. — Никто вас больше не обидит…

— Правда, пап?.. Правда?.. — роняла она вялые слова, не хотела отпускать шею.

— Клянусь перед всеми вами…

После, оставив ненадолго семью, отошли с Дином в сторонку. Закурили. Молчали. Руки у обоих тряслись, как с похмелья. Собирались заговорить, и никак: хмыкали, роняли вздохи — и все, ничего более.

— Уходить надо, Курт. Как можно скорее уходить, — первым замолвил Дин, наблюдая за горизонтом, — два крупных лидера мертвы, Грим и Нелем — обезглавлены. Такая новость разлетится быстро — оглянуться не успеешь. В Истлевших Землях начнется дележка, распри фракций. Возьмутся и за нас, станут искать концы… — и повторил: — Надо уходить…

Я досмолил, задавил бычок, одним глазком взглянул на напарника — тот, поникший, сумеречный, тянул с сигаретой, не моргал. Затем спросил:

— Ты с нами?.. — но, предчувствуя, каким будет ответ, — отвернулся.

— Нет, друг. Вы без меня. Я своей дорогой. Не обижайся только… — голос Дина надтреснул, осип. Следом с советом: — Машина Дако на полном ходу, из оставшихся двух можно слить бензин. На несколько дней должно хватить. Вот и уедете отсюда. Зима не за горами, Курт, вам надо успеть подыскать жилье, обустроиться по-человечески, обжиться, приготовиться. А там, дай бог, если все будет хорошо, на ноги встанете — и третьего ребеночка родите.

— Скажешь тоже… — сквозь грусть посмеялся я и — сразу: — Выходит, друг, навсегда с тобой расстаемся?..

— Получается так… — вздохнул Дин, докурив. — Ты уж не злись…

— Куда отправишься-то хоть? Есть соображения? — поборов душевный толчок, задал я вопросы.

— На север пойду. Все равно куда. Где-нибудь да прибьюсь.

— Ну что ж… Раз так сложилось все — прими кое-что в качестве сувенира на память… — следом задрал бинт, поднял правую штанину и высунул искусный костяной нож, столько времени провисевший без дела. — Говорил же, что сделаю — ну вот! — вручил Дину. Напарник с разинутым ртом осматривал оружие, ахал, глаза по-детски сверкали. И досказал, робея: — Там еще внизу гравировка, почитай…

— «Дину от Курта на долгую память», — зачитал он и — обнял, как сдавил клешнями: — Спасибо, друг! Огромное спасибо! Никогда не забуду!..

— Надеюсь, — мигнул я улыбкой, — только ухаживать не забывай, и прослужит вечно.

Дин, не удержавшись, заинтересовался:

— Когда же ты его сделать-то успел?

— Нашел время, как видишь. Но от жены скрывать было непросто!

Похихикали и затихли.