Неизвестный Есенин. В плену у Бениславской

Надежды на улучшение жизни после революции с годами улетучивались. Провозглашаемые лозунги о будущем коммунистическом обществе благоденствия, о братстве народов, о свободе и равенстве граждан стали восприниматься декларативными словами, которыми хотели скрыть повсеместную разруху и беззаконие. После гражданской войны страну охватил страшный голод, особенно в Поволжье, где отмечались случаи каннибализма. Всякое несогласие с политикой большевиков жестоко каралось. В белоэмигрантских кругах за рубежом во всем обвиняли советскую власть с комиссарами во главе. Среди руководителей большевистской партии и Советского государства было много нерусских, среди которых выделялись евреи. В руководящих органах власти их было так много, что в массовом сознании стало закрепляться мнение, что советская власть была создана евреями для евреев, а русские выступали в таком государстве слепыми и молчаливыми рабскими исполнителями. Это не могло не вызвать ответной реакции.

Со стороны власти предпринимались решительные меры. В 1918 году принимается специальный декрет «О борьбе с антисемитизмом», предусматривающий суровую кару, вплоть до расстрела, не только за оскорбление евреев, но и за произношение слова «жид».

Проводилась политика отстранения русских от участия в строительстве нового общества, которых подвергали резкой критике при отстаивании ими своих национальных интересов. 8 февраля 1921 года в газете «Известия» провозглашалось: «У нас нет национальной власти – у нас власть интернациональная. Мы защищаем не национальные интересы России, а интернациональные интересы трудящихся и обездоленных всех стран». Социальное недовольство нередко рассматривалось как «антисемитское» с последующими репрессиями. Под «антисемитизм» подводили незначительные хулиганствующие нарушения. Таким было Дело 4 поэтов, вызвавшее много пересудов в обществе в конце 1923 года.

После возвращения на родину у Есенина стало обостряться чувство отчуждения от родного дома. Первые его попытки вписаться в повседневную жизнь наталкивались на бюрократизм, на непонимание его житейских и творческих потребностей. Поэт хотел, чтобы его встречали везде как родного сына, с радостью и уважением, а в реальности натыкался на закрытые двери, открывать которые он не умел. Друзьям говорил: «Поймите, в моем доме не я хозяин, в мой дом я должен стучаться и мне не открывают». Вспоминал слова Сандро Кусикова, предупреждавшего Есенина, что он дома может оказаться чужим. Об этом писал А. Мариенгофу из Парижа: «Господи! Даже повеситься можно от такого одиночества. Ах, какое поганое время, когда Кусиков и тот стал грозить мне, что меня не впустят в Россию».

Наблюдательная Галина Бениславская писала: «Я не знаю, чувствовал ли он последние годы по-настоящему жизнь «родного дома». Но он знал твердо, что он-то может чувствовать и понять ее именно так, как настоящий, а не сводный сын чувствует и понимает свою семью. И сознание, что для этого он должен стучаться в окошко, чтобы впустили, приводило его в бешенство и отчаяние, вызывало в нем боль и злобу. В такие минуты он всегда начинал твердить одно:

– Это им не простится, за это им отомстят. Пусть я буду жертвой за всех, за всех, кого не пускают. Не пускают, не хотят, ну так посмотрим. За меня все обозлятся. Это вам не фунт изюма. К-а-к еще обозлятся. А мы все злые, вы не знаете, как мы злы, если нас обижают. Не тронь, а то плохо будет. Буду кричать, буду, везде буду. Посадят – пусть сажают – еще хуже будет. Мы всегда ждем и терпим долго. Но не трожь. Не надо».

Есенин был не лишен тщеславия. В конце ноября 1923 года решил отметить 10-летие своей поэтической деятельности, хотя первая публикация стихотворения «Береза» приходилась на январь 1914 года. Рассказал об этом друзьям в «Стойле Пегаса», но к его идее отнеслись без вдохновения. Тогда поэт сам составил проект записки в Совнарком. Заручился поддержкой Всероссийского союза поэтов. Дома рассказал о предполагаемом юбилее Гале, Ане, Яне. Девушки не очень поверили в возможность осуществления замысла, так как юбилеи по традиции устраивались маститым поэтам и писателям, а не молодым.

Сергей стал возбужденно отстаивать свое право:

– А, да. Когда умрешь, тогда – памятники, тогда – чествования. Тогда – слава. А сейчас, я имею право или нет… Не хочу после смерти, на что тогда мне это. Дайте мне сейчас, при жизни. Не памятник, нет. Пусть Совнарком десять тысяч мне даст. Должен же я получать за стихи…