Неизвестный Есенин. В плену у Бениславской

«Сначала я и Аня Назарова были очарованы Клюевым, — вспоминала Г. Бениславская. — Почва была подготовлена Сергеем Александровичем, а Клюев завоевал нас своим необычным говором, меткими, чисто народными выражениями, своеобразной мудростью и чтением стихов, хотя и чуждых внутренне, но очень сильных. Впрочем, он всю жизнь убил на совершенствование себя в области обморачивания людей. И нас, тогда доверчивых и принимавших все за чистую монету, нетрудно было обворожить. Мы сидели и слушали его, почти буквально развесив уши. А стихи читал он хорошо. Вместо обычного слащавого, тоненького, почти бабьего разговорного тембра, стихи он читал каким-то пророческим «трубным», как я называла, «гласом». Читал с пафосом, но это гармонировало с голосом и содержанием. Его чтение я, вероятно, и сейчас слушала бы так же, как и тогда».

Через несколько дней от приятного начального впечатления, произведенного Н. Клюевым на Бениславскую и Назарову, не осталось и следа. «Ханжество, жадность, зависть, подлость, обжорство, животное себялюбие и обусловливаемые всем этим лицемерие и хитрость — вот нравственный облик, вот сущность этого когда-то крупного поэта», — таким запомнился Клюев Бениславской и Назаровой.

Московская жизнь, особенно загулы Есенина, произвели на Клюева тяжелое впечатление. «Я живу в непробудном кабаке, — писал он в Вытегру другу Николаю Архипову. — Пьяная есенинская свалка длится днями и ночами. Вино льется рекой, и люди кругом бескрестные, злые и неоправданные. Не знаю, когда я вырвусь из этого ужаса…».

В кафе «Стойло Пегаса» Н. Клюев, находясь в пьяной компании своих друзей, чуть не попал в драку. «Его кто-то задел тоже, — вспоминала Г. Бениславская. — Ну, видно, и улепетывал он — я открыла ему дверь так он пять минут отдышаться не мог и стал такие ужасы рассказывать, что все в его повествовании превратилось в грандиозное побоище, я думала, что никто из бывших там в живых не останется, а через десять минут пришли все остальные как ни в чем не бывало».

В «Стойле Пегаса» у Клюева собеседником нередко оказывался А. Мариенгоф, внимательно наблюдавший за гостем. «Мне нравился Клюев, — напишет А. Мариенгоф в «Романе без вранья». — И то, что он пришел путями господними в «Стойло Пегаса», и то, что он творил крестное знамение над жидким моссельпромовским пивом и вобельным хвостиком, и то, что он ради мистического ряжения и великой фальши, которую зовем мы искусством, надел терновый венец и встал с протянутой ладонью среди нищих на соборной паперти с сердцем циничным и кощунственным, холодным к любви и вере».

В «Роман без вранья» А. Мариенгоф внес еще одну зарисовку:

«Клюев раскрывал пастырские объятия перед меньшими своими братьями по слову, троекратно лобызал в губы, называл Есенина Сереженькой и даже меня ласково гладил по колену, приговаривая:

— Олень! Олень!

Есенин к Клюеву был ласков и льстив. Рассказывал о «Россиянах», обмозговывал, как из «старшего брата» вытесать подпорочку для своей «диктатуры»…

А Клюев вздыхал:

— Чего Изадору-то бросил… хорошая баба… Богатая… Вот бы мне ее, плюшевую шляпу купил бы с ямкою и сюртук, Сереженька, из поповского сукна себе справил…».

Никак не мог понять, чего же необычного нашла в Есенине Айседора. И у него есть те же преимущества, поэтому подсознательно срабатывало желание заменить Есенина, бежавшего от Дункан. Нужно только с ней познакомиться. Повод вскоре представился.

Последние встречи с Айседорой Дункан

От шумной сутолоки в квартире, напряжения в поисках денег для хлебосольных встреч гостей и других волнений Бениславская заболела. Сергей Покровский пытался ее успокоить, написав письмо 29 октября:

«Дошли до нас слухи, что ты неделю не будешь выходить из дома. (…) Не бегай «по стойлам» и не устраивай «стойл» у себя. Если будут нужны деньги на доктора — скажи — будут немедленно. (…) Нужно подготовить Эстрина сломать поэту Клюеву шею или в крайнем случае набить морду. Ну, будь здорова, лежи и никуда не выходи. Мог бы много написать тебе сегодня, но стоит ли мешать тебе уходить от меня. Ты так хочешь уйти!».

Как-то зашел в гости И. Аксельрод, один из активных собутыльников Есенина. Он стал усиленно уговаривать Сергея, который чувствовал себя уставшим, сходить в гости к Дункан. Аксельрода поддержал Клюев, осознавший, что это и есть хороший повод для знакомства с танцовщицей.

Галина, узнав о цели их похода, пыталась остановить Есенина, но было уже поздно. Сергей стоял в костюме, решительным видом показывая, что отговорить его невозможно. Обещал скоро вернуться, а Аксельрод дал честное слово, что через два часа привезет Есенина обратно.

Не через два часа, а в два часа ночи возвратился только один Клюев. Когда Галя открыла ему дверь, то он сразу же стал говорить заранее подготовленную оправдательную речь: