Некролог М. П. Мусоргского

Мусоргский всю жизнь свою прожил для музыки. Он начал помышлять о том, чтоб посвятить ей всего себя, еще мальчиком, юнкером школы гвардейских подпрапорщиков, когда еще брал уроки на фортепиано у Герке. Выйдя из школы в 1854 году, он, 17-летним юношею, сделался офицером Преображенского полка; но военная служба приходилась не по нем, и уже через пять лет (в 1859 году) он вышел в отставку, чтоб жить для одной только музыки и для музыкальных созданий, совершенно новых и оригинальных, какими была наполнена его душа и фантазия. Эти создания полились у него из-под пера могучим потоком, все растущим в силе, глубине и талантливейшей своеобразности. Даргомыжский с любовью и надеждой следил за развитием этого оригинального, совершенно самобытного таланта и, сам сходя в могилу, радостно указывал на него, как на своего преемника, пророчил ему великолепное будущее в деле русской оперы. Его предсказания сбылись. Мусоргский, начавший с романсов, поразительных по правдивости драматического выражения или по грации, красоте, комизму (таковы его романсы: «Савишна», «Саул», «Спи, усни, крестьянский сын», «Сиротка», «Детская», «Гопак», «Раек», «Семинарист» и т. д.), вскоре дошел до такого громадного, великолепного творения, как опера «Борис Годунов» — один из лучших и высших алмазов всей русской музыки. Ничто не могло лучше выразить его стремлений, как те слова: «К новым берегам!», которые стояли на ленте одного из венков, поднесенных ему после первого представления «Бориса Годунова», 27 января 1874 года. Мусоргский был один из тех немногих, которые ведут у нас свое дело к далеким — и чудным, невиданным и несравненным «новым берегам». И это у нас чувствовали. Его почтили своим преследованием музыкальные консерваторы и ретрограды, но в то же время сопровождали своею любовью массы неподкупной, свежей, правдивой молодежи. В продолжение всего первого года, что «Борис Годунов» был на сцене, можно было (как и мне случалось) встречать иной раз вечером близ Невы группы молодежи, возвращающейся из театра и с страстным одушевлением распевающих хоры из глубоко народной и глубоко хватающей оперы Мусоргского. Но скоро потом оперу кастрировали на сцене, из нее урезали многое из самого капитального, существенного и национального, потом стали давать ее все реже и реже, заменив созданиями ничтожными и бездарными. Но для многих нет сомнения, что все это переменится однажды, и у русской публики перестанут, наконец, вырывать и уносить то, что ей важно и дорого в музыке русской, истинно национальной и народной; Мусоргский умер, оставив после себя две оперы: «Хованщину» (вполне оконченную, хотя и не оркестрованную) и «Сорочинскую ярмарку» (не вполне конченную); сверх того, несколько напечатанных романсов под общим заглавием: «Пляска смерти». Из их числа иные с гениальным совершенством и поразительною правдивостью выражения исполнял иногда, в последние свои годы, в частных кружках, Петров, создавший с таким громадным талантом «монаха Варлаама» в опере «Борис Годунов». Черты лица Мусоргского не погибнут: их передал, изумительно правдиво, Репин, написавший портрет Мусоргского, уже в больнице, на прошлой неделе. Этот великолепный портрет будет не днях выставлен на «передвижной выставке». {Портрет этот в галерее П. М. Третьякова, в Москве.}

1881 г.

Комментарии

«НЕКРОЛОГ М. П. МУСОРГСКОГО». Опубликован 17 марта 1881 года («Голос», № 76).

Стасов глубоко переживал преждевременную смерть Мусоргского, с творческой деятельностью которого он был тесно связан и которому оказывал неоценимые услуги. Смерть Мусоргского он воспринимал как большую потерю для русской национальной музыки, для культуры русского народа. Эта горькая утрата справедливо ассоциируется в его сознании с судьбой многих иных гениальных и талантливейших деятелей русской литературы и культуры — Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Белинского, Добролюбова. Творчество Мусоргского, как подлинного представителя «музыки русской, истинно национальной и народной», сопровождалось руганью и гонениями со стороны консерваторов и ретроградов и «любовью массы неподкупной, свежей правдивой молодежи». В своих последующих статьях о Мусоргском, полных горячей любви к этому «оригинальному, совершенно самобытному таланту», Стасов дает подробный анализ творческой деятельности композитора и убежденно доказывает его новаторскую, глубоко прогрессивную роль в истории русской национальной музыки. О творчестве Мусоргского см. статьи Стасова: «Перов и Мусоргский», «Модест Петрович Мусоргский» и «Двадцать пять лет русского искусства» (т. 2) и в т. 3 — «Памяти Мусоргского» и «Искусство XIX века». О сценической судьбе опер «Борис Годунов» и «Хованщина» см. статьи «Урезки в „Борисе Годунове“ Мусоргского», т. 1, «Музыкальное безобразие», т. 2, и «По поводу постановки „Хованщины“, т. 3.