Немного грусти в похмельном менте

— Нет! — вновь взвизгнул Шельмокрутов. — В том-то весь и ужас! Ведь в следующий раз они мне голову сына… в таком вот виде пришлют!

— Ну, это вы преувеличиваете, — успокоил его Молодец. — Голова большая. Она в конверт, скорее всего; не поместится.

— Ну, я не знаю… — Соломон Маркович полез в карман пиджака, вынул упаковку валидола и сунул таблетку под язык. — Что же мне, деньги им платить прикажете?!

— Ну… — пожал плечами Молодец. — Если вам дорог сын и конфиденциальность ваших банковских операций…

— Да что же вы мне тут такое говорите?! — выпучил на него глаза Шельмокрутов. — Вы милиция или что?! Если вы не в силах разобраться в моем вопросе, куда же мне еще обращаться?! За что вам вообще деньги платят?!

А вот этого ему говорить не надо было.

Майор Молодец побагровел, набычился, шарахнул кулаком по столу и рявкнул:

— За что надо, за то и платят!!! И еще неизвестно, куда ваш сын на самом деле девался! Может, вы его сами убили, закопали, а нам тут голову, понимаешь, морочите! А?! Может такое быть?! Мы еще в этом вопросе разберемся!!! Запрем вас в камере и подумаем! Есть у вас такое желание?!

Не нашедшийся что ответить на такое заявление Соломон Маркович в момент сник и смотрел на начальника «убойного» отдела с нескрываемым испугом.

— Все! — жестко подвел итог беседе Молодец. — Свободны. Пока…

Шельмокрутов неожиданно чувственно охнул, быстренько поднялся со стула и выскользнул из кабинета.

* * *

Сын Соломона Марковича Шельмокрутова был поистине его проклятием, которое он смиренно нес через последние полтора десятка лет своей жизни.

Начало этой истории лежит еще там, в те годы начала перестройки народного хозяйства и общественного уклада жизни страны, когда он занимал высокий пост директора завода, производящего медицинские аппараты. В соответствии с не прописанными и не осмысленными до самого конца законами о приватизации, он — неожиданно для самого себя — сделался вдруг собственником всех производственных площадей и оборудования, которыми располагал вверенный его власти завод. И задался вполне резонным вопросом: «И что теперь со всем этим прикажете делать?»

За советом он — по многолетней привычке — обратился к тем людям, что раньше сидели в кабинетах райкома партии. Правда, теперь они перекочевали в не менее солидные апартаменты недавно образованного банка «Фартинвест». Они ему и подсказал и:

— А распродай ты всю эту лабуду к чертовой матери! Она тебе нужна?

— Нет, — подумав, рассудил Шельмокрутов. — На кой она мне?

— Вот и распродай. И иди к нам пайщиком.

Так он и поступил. Но распродать все, что свалилось прямо с неба в его аккуратно подставленные руки, за пару недель не получилось. Процесс растянулся почти на полгода. А деньги, тем не менее, у Соломона Марковича завелись. И немалые. И стал он их тратить. Скромненько, но с соответствующим его новоприобретенным статусом вкусиком. Рестораны, загородные особняки новых друзей-приятелей, сауны с набором специфических услуг… А надо заметить, что женат он на тот момент все еще не был.

Вот тут и появилась в его жизни некая юная, но достаточно хваткая для своих лет Соня, студентка Института культуры. Обладая бюстом пятого размера и знанием таких слов, как «экзистенциализм» и «декаданс», она покорила его сердце мгновенно и навсегда.

Шельмокрутов женился.

И вот тут-то, непосредственно на следующий день после регистрации брака и шумно отпразднованной в дорогом ресторане свадьбы, и выяснилось, что у иногородней Сони произрастает под присмотром мамы в городе Бердичеве сын Иннокентий пяти лет от роду. Размазывая слезы и вытирая платком распухший нос, Соня призналась в этом Шельмокрутову и попросила позволения прописать и его тоже на мужниной жилой площади. Что тут поделаешь? Соломон Маркович, похотливо глядя на бюст пятого размера, только вздохнул и смиренно дал согласие на воссоединение семьи.

Тут все и началось.