Неоконченное путешествие Достоевского

Жуткое возникает почти постоянно на протяжении сюжета «Мельмота Скитальца», тогда как в «Братьях Карамазовых» оно связано только с определенными ключевыми моментами (например, с явлением Ивану черта), когда рассказчик пытается вызвать как в Иване, так и в читателе сложный комплекс эмоций, который завершается переживанием жуткого. Черт Ивана воплощает его старые суеверные мысли, а также другие идеи, от которых, как казалось Ивану, сам он давно отказался. Кроме того, его черт – существо и знакомое, и незнакомое, продолжение самого Ивана, возникший в результате смещения двойник, продукт бреда[160]. Читатель не может без некоторого «столкновения мнений» сразу низвести этого чертенка до статуса привидения, галлюцинации. Такой конфликт становится указателем присутствия жуткого и фантастического.

Тодоров, создавая свою убедительную теорию фантастического, в значительной степени опирается на идеи Фрейда о жутком.

Мы убедились, что фантастическое возникает лишь в момент сомнения – сомнения как читателя, так и героя, которые должны решить, принадлежат ли воспринимаемые ими явления к «реальности» в том виде, как она существует в общем мнении. В конце повествования читатель, если только не сам герой, все же принимает то или иное решение и тем самым покидает сферу фантастического. Если он решает, что законы реальности не нарушены и позволяют объяснить описанные явления, тогда мы относим произведение к иному жанру – жанру необычного. Если же, наоборот, он решает, что следует допустить существование иных законов природы, с помощью которых можно объяснить явление, то мы вступаем в сферу чудесного [Тодоров 1999:38].

Хотя использование Тодоровым термина «необычное» частично восходит к фрейдовскому «жуткому», оно также значительно отличается от него: необычное акцентируется как один из двух возможных результатов необходимого сомнения, порожденного опытом фантастического, и именно потому что опыт рождается из сомнений, он всегда находится в динамике и переходном состоянии.

Персонажи и читатели «Мельмота Скитальца» и «Братьев Карамазовых» время от времени испытывают те «моменты сомнения», о которых писал Тодоров (то, что Фрейд в более общем смысле назвал «столкновением мнений» и что Тодоров позже определяет как два переходящих друг в друга поджанра – фантастически-необычное и фантастически-чудесное [Тодоров 1999: 40]), но в случае с «Мельмотом Скитальцем» конфликт разрешается путем окончательной победы жанра чудесного, в то время как в «Братьях Карамазовых», где сохраняются законы обыденной действительности, преобладает жанр необычного. Однако решающим для каждого произведения является «столкновение», нерешительность, которые пронизывают оба романа. Это моральная, онтологическая тревога, вызванная наиважнейшей проблемой существования страдания и зла в мире, якобы управляемом доброжелательным божеством.

В начале посвященной Бальзаку и Генри Джеймсу монографии «Мелодраматическое воображение» Питер Брукс пишет об этих двух романистах:

В том, что казалось «реализмом» и изображением обыденности, они на самом деле, похоже, ставили преувеличенную и гиперболическую драму, обращенную к беспримесным полярным понятиям тьмы и света, спасения и проклятия. Они как бы помещали своих персонажей в точку пересечения первичных моральных сил и придавали действиям персонажей смысловой заряд, относящийся к столкновению этих сил. Чтение этих авторов… как мне казалось, ставило серьезные проблемы и требовало понимания мелодраматического модуса – некоего театрального субстрата, который использовался и перерабатывался в романных формах [Brooks 1976: 9].