Неожиданная правда о животных. Муравей-тунеядец, влюбленный бегемот, феминистка гиена и другие дикие истории из дикой природы

Главным создателем этой теории был полярник Эдвард Уилсон [502], служивший орнитологом в знаменитой экспедиции капитана Роберта Фалькона Скотта в Антарктиду на «Дискавери» в 1901–1904 гг. Эдвард Уилсон был весьма авторитетным исследователем пингвинов, чьи пытливые наблюдения помогли раскрыть тайну довольно незавидного репродуктивного цикла императорского пингвина. В этом процессе самец переживает зверскую антарктическую зиму с яйцом на лапах и без еды, в то время как самка, чьи запасы опасно истощены после яйцекладки, проводит два месяца, жируя в море. Затем самка и самец по очереди растят птенца и кормятся – эстафета на чрезвычайную выносливость, которую Уилсон описал как «эксцентричную до такой степени, какую редко встретишь даже в орнитологии»[503]. Он считал, что императорский пингвин – реликтовый вид, в яйцах которого содержится секрет их эволюции. В своем отчете об Антарктической экспедиции он объявлял: «Возможность того, что в императорском пингвине мы имеем кратчайшее приближение к примитивной форме не только пингвина, но и птицы вообще, делает будущую работу по его эмбриологии делом величайшей важности из всех возможных»[504].

Эмбриологические идеи Уилсона были навеяны немецким биологом Эрнстом Геккелем. В 1866 году Геккель выдвинул довольно изящную (но, увы, неверную) теорию, что все эмбрионы животных повторяют стадии развития, которые они проходили на пути эволюции от далеких предков, то есть, как он замечательно сформулировал, их онтогенез (индивидуальное развитие) повторяет филогенез (развитие вида). Эта грандиозная «теория рекапитуляции» [505] была искусно проиллюстрирована самим зоологом, чьи изысканные, хотя и спорные рисунки развивающегося плода были весьма убедительной рекламой его теории.

Полагая, что Геккель прав, Уилсон счел, что яйцо императорского пингвина – машина времени, которая доставит его к утраченным переходным этапам эволюции из рептилий в птицы. «У первоптицы Archaeopteryx имелись зубы, – объяснял Уилсон в лекции о пингвинах в 1911 году. – Можно надеяться найти у эмбриона императорского пингвина настоящие зубы, хотя у взрослой птицы они отсутствуют»[506]. Уилсон также хотел посмотреть, соответствуют ли сосочки (папиллы), которые развиваются в перья пингвина, тем, из которых получаются чешуйки у рептилий. Это происходило лишь спустя пятьдесят с небольшим лет после первой публикации шокирующей теории Дарвина о естественном отборе, и не все еще приняли новую веру [507]. Уилсон надеялся, что яйцо императорского пингвина как раз то, что нужно, чтобы сокрушить отрицателей и доказать истинность теории Дарвина.

Каким-то образом Уилсон сумел убедить капитана Скотта, что его высосанная из пальца миссия внесет существенный вклад в научные задачи второй Антарктической экспедиции полярника. И вот в июне 1911 года Уилсон, Генри Бауэрс (Птичка) и Эпсли Черри-Гаррард (Черри) отправились в донкихотский крестовый поход, чтобы найти недостающие зубы динозавра в яйце императорского пингвина на краю Земли. Их 200-километровый бросок из базового лагеря был позже назван Черри «самым ужасным путешествием». И он не преувеличивал. Его воспоминания с таким же названием рассказывают обо всех ужасах этой злополучной охоты за яйцами.

Императорские пингвины гнездятся в середине антарктической зимы, поэтому трое мужчин были вынуждены проделать экспедицию к единственной известной колонии, находившейся на мысе Крозье, самой восточной точке острова Росса, в полной темноте, ориентируясь только при свете свечей. Не самое легкое дело при антарктических бурях. Команда по очереди проваливалась в обильные трещины, которых на пути встречалось много. Температура упала ниже –60°C, и снег стал настолько липким, что даже втроем можно было тянуть только одни сани. Команда была вынуждена делать челночные переходы, проходя по три раза каждую милю. Пот превратил одежду в ледяную броню, а дыхание примораживало балаклавы к лицам. Черри так яростно стучал зубами, что они крошились.

Переход был так ужасен, что к тому времени, как они достигли цели, Черри утратил волю, чтобы идти дальше. «Я дошел до той степени страдания, когда мне было все равно, лишь бы я мог умереть без особой боли. Те, кто рассуждают о героической смерти, не понимают – умереть легко… проблема в том, чтобы продолжать идти»[508].

Промороженная тройка заставляла себя идти вперед, карабкаясь на 60-метровые ледяные утесы в полной темноте, чтобы добраться до колонии пингвинов.