Непредсказуемый Берестов

— Ты сейчас обвыкнись в своей новой работе, а то, что задумал, придет само собой. Вот увидишь. Ты уж мне поверь, — говорил Мещеряков, ободряюще хлопая ладонью по Женькиной коленке. — Я тебе моргну тогда. — Он, улыбаясь, глядел на Женьку так, словно что-то не договаривал или не мог сказать. Женька почувствовал это и не стал «канючить».

А через два дня после этого разговора дивизия снова пошла вперед и в составе своего корпуса продвинулась было — как сказано в сводке Совинформбюро — на сорок-шестьдесят километров, — но потом остановилась, ведя тяжелые оборонительные бои: немцы посуху двинули вперед свои танковые армии и свежие, снятые с полей Европы, пехотные дивизии. Сейчас уже было не до Женькиных дел, а тот, «временно отстраненный от боевой работы по состоянию здоровья», находился в распоряжении Мещерякова. Командир полка слов на ветер не бросал.

Однако всякое дело есть дело, а на войне вдвойне. Листовки, плакаты, сводки… — все, что можно было прочесть или просто увидеть глазами, лежало теперь в Женькиной сумке. В дивизионах, на батареях, в орудийных расчетах — где бы ни появлялся Женька, артиллеристы встречали его не только радушно, но и с уважением. Да разве только артиллеристы? Вся дивизия читала, конечно, ту статью, и мальчик в глазах бойцов стал чем-то вроде дивизионной достопримечательности. С ним обращались, как с равным, и это само собой прибавляло Женьке серьезности.

Теперь наконец-то Женька написал письма! И вскоре получил ответы. Первый — от Юльки! Письмо начиналось: «Здравствуй, Женечка, миленький», а потом на две страницы Юлька уместила сто разных упреков за Женькино пятимесячное молчание… Заканчивалось письмо словами: «Ну и не надо, можешь совсем не писать!» И тут же приписка: «Бабушка сказала: что таких строгих писем на фронт писать нельзя, поэтому я тебя обнимаю, миленький Женечка, и желаю во всем победы. Жду скорого ответа». Ну вот, это совсем другое дело! А то набросилась на человека…

Письмо от тети Дуси было очень обстоятельным с перечислением всех соседей и их приветов. Самое главное, о чем спрашивал ее Женька, уместилось в одну строчку: «А Витя пропал. Шура не знает, что и думать. Может, ты знаешь? Отпиши».

Как это пропал? Что за дела? Может быть, сбежал?.. И тут впервые, по-взрослому, у Женьки защемило под ложечкой. Не он ли виноват? Как можно было бросить товарища, так грубо, по-мальчишески жестоко? Честно говоря, Женька нечасто вспоминал Витьку. Чего там? Живет, хлеб жует. В детдоме, в Сибири где-нибудь. Война кончится — вернется в Москву. Вот и все Женькины мысли. Но теперь! Теперь еще одно беспокойство засаднило в душе. Вот так и бывает. И как не вспомнить мамину поговорку: «Что имеем — не храним, потерявши — плачем».

Письмо от отца, которому Женька, как бы в оправдание своих «приключений», отослал вырезку из газеты со статьей Дубинского, было коротким и строгим. Там были такие слова: «Я не выражаю восторгов, сын, в отношении твоих героических подвигов — война не детское дело. Но уж если так вышло, помни, что мы теперь одни с тобой на всем белом свете, и хотя бы в память мамы береги себя. Кто-то один из нас должен вернуться с войны. Должен!»

Слова были жестокие, беспощадные, но как радовался Женька этому письму! Отец жив! И все остальное уже летело мимо…

Номера полевой почты были строго закодированы, зашифрованы по сочетанию цифр и литер, а то бы знали отец и сын, что разделяли их сейчас на этой войне всего каких-нибудь двадцать-тридцать километров.

Да, теперь Женька был настоящим бойцом! В его рюкзачке лежали письма из дома, и кто знает, что эта такое, поймет и чувства, которые испытывал воспитанник. Именно воспитанник! Это было таким же воинским званием, как и любое другое. К нему так и обращались: «Товарищ воспитанник» — и на «вы». По имени теперь его называли только свои.

Беда, что без специального разрешения Женька, как он того ни хотел, не мог сам разыскать капитана Еремеева, ныне командира батальона в полку Дягилева. Еремеев сам навестил Женьку.

Будучи по делам в штабе дивизии — это было в тот самый день, когда в подразделениях бойцам и командирам вручались знаки «Гвардия», — Еремеев встретил Маслова. Майор остановил его.

— Сергей Михайлович, ты давно не видел своего спасителя?

— Давно, Олег Андреевич… Все не выберусь. Сам знаешь…

— Поздравил бы воспитанника с «Гвардией», вернее сказать, пока только с этим, — Маслов хитро посмотрел на капитана.

— Ну, если ты такой заботливый, — улыбнулся Еремеев, — дал бы на часок мотор, хоть в одну сторону, елки-моталки… Извини, не учел… — вдруг сказал Еремеев, вспомнив, что Маслов после госпиталя еще ходил с палочкой, припадая на раненую ногу.

Но Маслов, как мы уже знаем, не любил отступать.

— Бери, Сергей Михайлович. Одна нога там, другая здесь. Привет передай… Ох и не любит меня твой Берестов!

— Да что ты! Просто не знаешь этого мальчишку! Душа нараспашку! Елки-моталки!

— Ладно тебе, уж и пошутить нельзя…