Нескучная книжица про…

В руках он держал здоровенный рыболовный сачок. Длинное, без малого три метра, древко венчало широкое, в обхват, кольцо, на которое была натянута плотная сетка.

– Я рыбак! – грозно сказал дед. – Рыбак, понял?! С какой стати мы будем платить такие деньжищи, если можем спокойно пойти и наловить сами?

– Дык, Николаич, я не умею, – обеспокоился Нилыч.

– То-же-мне, – презрительно усмехнулся дед. Эта реплика была у него крайней степенью пренебрежения, – то-же-мне, – повторил он.

Нилыч на стуле, казалось, стал еще меньше.

– Ладно, – сжалился дед. – Я тебя научу. Ты будешь на берегу стоять, а я покажу, как надо.

Сказано-сделано. Ольга многое бы отдала, чтоб своими глазами увидеть эту картину. Впереди шел отец. В болотных сапогах, с гигантским сачком через плечо, в ярко-оранжевом рыбацком плаще поверх теплой куртки, с неизменной беломориной в зубах, прямым носом и дальнозорким взглядом похожий на хищную птицу.

Сзади поспешал Нилыч, с эмалированным ведром в одной руке и лыжной палкой – в другой. Он носил ее вместо трости.

До Невы идти было метров триста. Подельники форсировали шоссе, преодолели крутой и скользкий глинистый спуск и вышли на берег.

– Так, – скомандовал дед. – Я сейчас залезу вон на тот камень, а ты подашь мне сак. Я его закину. А ты будешь вытаскивать корюшку и складывать в ведро. Понял?

Нилыч кивнул.

– Николаич, – робко позвал он, – а, может, не надо? Ну ее, эту корюшку.

Дед не удостоил соучастника ответом. Подобрав плащ, побрел в сторону камня.

Несла темные воды Нева. Гулял свежий ветер, шумела быстрина, пряча под толщей воды сладкую деликатесную рыбку. На черном камне, покачиваясь от порывов ветра, торчала сухонькая фигура в оранжевом плаще.

– Сачок давай! – скомандовал дед. Нилыч зашел в воду, насколько позволили сапоги, и протянул древко. Дальше было – как в сказке.

«Первый раз закинул он невод»…

Этим разом дело и кончилось. Дед учел все, кроме силы инерции.

Невелик был Нилыч, но и дед – не намного больше. Трехметровое древко весило много. Сеть в полете превратилась в парус. Парус подхватило ветром и понесло. Дед закинул сачок и – полетел за ним следом.

Надо отдать должное старому рыбаку: древко он из рук не выпустил. Надо вознести молитву природе-матери, сделавшей русло реки в том месте совсем неглубоким.

Нилычу стоило больших усилий выловить деда вместе с сачком из невских вод. Но еще сложней оказалось уговорить его вернуться домой.

– Я же все равно мокрый, – возражал дед в азарте, – еще пару раз кину, и – ходу! Много ли нам надо, той корюшки…

Нилыч возражал и увещевал. Стойко снес обвинение в трусости и презрительное «то-же-мне». Был кроток, как голубь, и неумолим, как инфляция. Наконец, дед позволил себя уговорить и увести с берега.

– Так вот и получилось, Оленька, – заключил Нилыч. – Если б не я со своей корюшкой, был бы сейчас здоров Николай Николаич, – и сокрушенно покачал головой.

– Не переживай, дядя Миша, – сказала она мягко, – поправится. Подумаешь, простуда.

Встала и открыла форточку. Ветер взметнул занавески и ворвался в дом, принеся с Невы, будто в насмешку, сладковатый огуречный запах.

Лед

– Ярцева! Куда ты так вырядилась? – с утра шеф басил.

После литра кофе он обретет баритон, чтоб опять охрипнуть к вечеру. Кстати, что он тут забыл в такую рань? Шесть утра – спать бы еще и спать.

– Я тебе сказал: «тепло». Это – что?! Юра, забери ее… с глаз моих!

Алла шмыгнула за оператором. Дядь Юра покачал головой:

– Косяк, Кнопка. Ты б еще в чулочках пришла…

Вот докопались. Чем плохи куртка и джинсы? Не на северный же полюс ехать!

– Сдует тебя. Ветер там знаешь, какой? – пояснил напарник. – Ладно, будем на месте, выпросим для тебя тулуп…

Машина неслась по набережной. Дядь Юра дремал. Алла смотрела на утренние огни и пыталась настроиться.

Они едут спасать людей. Парни из МЧС и она, Алка. Надо будет сказать про их волю и мужество, про спасенных… вот ведь идиоты! Каждую весну – одно и то же. Лезут на лед, а потом дрейфуют, как мазаевы зайцы.

Вспомнила репортаж о том, как милиция не пускала рыбаков на лед Ладожского озера. Обычный весенний запрет на маньяков не действовал, и пока дядь Юра, усмехаясь (ты думаешь, они тут круглые сутки стоят?) снимал сцепленную локтями милицейскую шеренгу, два угрюмых дядьки, держа перед собой, как тараны, металлические ящики, с разбегу кинулись на оцепление, прорвали оборону и затопали от берега прочь.

– Не стрелять же в них, – пояснил ей милицейский капитан.

А потом улыбнулся и растаял в воздухе, прихватив рыбаков и служебный уазик. На его месте выросло кресло, в него приземлился Антон и сказал: «Малыш, ты меня огорчаешь», птицы-галки закружились, рассыпались черными кляксами по белому льду, и Алла не заметила, что давно уже дремлет, уткнувшись лбом в плечо оператору.

– Приехали, Кнопка, – ее мягко толкнули, – подъем! Работать пора.

Их встречал высокий человек в форме. Алла привычно расстегнула куртку и вытащила пресс-карту, которая болталась на шее. МЧС-ник поздоровался с оператором за руку и чуть недоуменно приподнял бровь.