Нескучная книжица про…

– Сейчас мама придет и тебя возьмет, – объяснял Сашка.

– Мама придет, – послушно вторила кроха.

Все когда-нибудь кончается. В день выписки Ольга носилась как ошпаренная. Полис. Карточка. Рекомендации врача. Теперь – собираться. Ничего не забыть. Сашка что-то пытается объяснить Вике. Пятилетний уже человек понимает, что есть вопросы, которые задавать не стоит. И один из этих незаданных качается в воздухе, тенью стоит в глазах сына.

Наконец открывается дверь. Та самая, вечно запертая на замок, барьер внешнего мира перед инфекцией.

Дверь открыта. Сашка закутан по уши. Ничего не забыли, книжки оставлены в боксе – пригодятся новым арестантам. И Вике. Сашка молчит, прижимает к себе подаренную шефом машину.

Главное – не обернуться. Поблагодарить доктора, медсестер. Попрощаться.

Завалена игрушками детская кроватка, Вика сидит среди этой горы и молча наблюдает за столпотворением в палате.

Улыбнуться. Присесть на дорогу.

Пора. Не сметь оглядываться. Сашка молчит. На выход. Взять сына за руку.

Он вдруг мотает головой, вырывается, и бежит обратно в палату. Через окно видно, как он кладет машину в кроватку, девочка хватает игрушку, и, поглощенная новой забавой, тут же забывает о его существовании.

Парень выходит, смотрит упрямо и отвергает протянутую руку. Идет один.

Они уходят. Девочка остается в аквариуме, и ее мирок вновь замыкается, впустив блестящую игрушку и отрезав все остальное, ставшее вдруг ненужным и лишним.

Они уходят. Так тихо, что слышно, как скрипит под ногами снег.

Муравейник

– А теперь они держат меня за ноздри, – сказала Ира.

– Как это? – удивилась я.

– Ну, представь быка с кольцом в носу. Куда его за это кольцо дернут, туда он и идет.

– А ты-то здесь причем? Ты же не бык. И кто такие они?

– А все! – она махнула рукой, – мама. Сестра. Работа.

Я не видела ее с прошлого лета. Это же обычное дело – жить в соседних домах и встречаться раз в год. Она изменилась. Повзрослела, что ли? Короткие волосы, обычно взлохмаченные, были причесаны гладко и аккуратно. Это сразу добавило ей лет шесть или семь. Вместо джинсов и шузов на толстой подошве – каблуки и брючный костюм. Была Ирка, бесшабашная, своя в доску, стала – офисная мышь, каких легион.

Мы сидели с ней во дворе на скамейке.

– А ты изменилась, – я кивнула на костюм, – я б тебя не узнала. За ум взялась?

– Мимикрия, – сказала она и поморщилась.

Она стала тоньше за этот год и как будто бы выше. Во взгляде, движениях, в том, как скоро пальцы вытянули из пачки сигарету, чудилось новое, незнакомое. Суетливое.

– А как же походы-байдарки? – спросила я, – прошла любовь?

Она посмотрела и спросила:

– Помнишь, на Малуксе в прошлом году?..

Я кивнула. Ира меня туда затащила. Ненавижу рюкзаки и палатки, но чертов город так меня к тому времени вымотал, что я согласилась.

Это был поход к месту силы, как объяснила она. Собиралась компания человек десять, и командовал нами Палыч – бородатый дядька лет пятидесяти, маленький, смуглый и поджарый, не то контактер, не то экстрасенс. Гуру, короче.

Мы долго и тряско ползли в электричке, затем нудно пылили пешком, потом, сидя на поваленном дереве, наблюдали, как Палыч что-то выколдовывает своими гнутыми рейками.

Дальше был костер, комары и гитара – все, как положено. Кроме, разве что, странного запрета на алкоголь до поры.

Ближе к вечеру Палыч решил устроить сеанс групповой медитации. Долго гонял нас между сосен по склону, шершавому от хвои, наконец, велел лечь и закрыть глаза.

– Муравейник помнишь? – уточнила Ира.

Так назывался этот транс. Гуру рассказывал, как мы, легкие, будто пушинки, скользим вместе с облаками, потом плывем по реке… приближаемся к муравейнику и смотрим на насекомых…

– Частично, – призналась я. – До муравейника не дотянула – вырубилась и продрыхла весь сеанс черной и белой магии.

– Повезло, – Ирка вздохнула, – а я, блин, все помню. Как сейчас.

Темные глаза, нервные жесты делали ее похожей на дикую птицу. Или не птицу?

– Мне так понравилось! – продолжала она, – вдруг стало получаться все, что он говорил: и лететь, и видеть. А раньше никогда не выходило. Я тогда подумала – наконец-то! что-то открывается, и будет теперь не так, иначе… я видела этих муравьев, и стала маленькой, как они…

Ее блестящие волосы облегали голову, будто панцирь.

– Те, что крупные, были со страшными жвалами. А маленькие обязательно что-то тащили: хвоинку, ягоду, или, несколько сразу, гусеницу. Она еще шевелилась… брр, – ее передернуло.

– Кошмарная муравьиная самка… от одного вида тошно. А мне нравилось!

Резко очерченные скулы и тонкие, подвижные брови над черными глазами. Нет, не птица. Скорей, насекомое.

– Вот ведь, – огорчилась я, – сколько интересного, оказывается, пропустила. Дрыхла как сурок. Может быть, даже храпела.

Она не улыбнулась, продолжала: