Неувядаемый цвет. Книга воспоминаний. Том 1

Первая ее попытка в мемуарном жанре – «Дни моей жизни» (1928) – в общем прошла незамеченной: «До того ль, голубчик, было?» Широкий читатель, только что переживший революцию и гражданскую войну, тогда еще не испытывал особого интереса к предреволюционному прошлому. Чехов – и тот казался тогда устаревшим. Когда Татьяна Львовна и Маргарита Николаевна познакомили меня в начале 30-х годов с приезжавшей из Ялты в Москву Марией Павловной Чеховой и представили ей меня как поклонника Чехова, Мария Павловна довольно улыбнулась.

– Теперь такая редкость – встретить среди молодежи поклонника Антона Павловича! – сказала она.

Даже такой проницательный и вдумчивый критик, как Абрам Захарович Лежнев, в своей обзорной статье «Русская литература за десять лет»[77] поторопился прочитать Чехову отходную. Он считал, что Чехов перестал звучать, что «революционная гроза» заглушила «слабый голос» «Трех сестер». Луначарский в статье «К столетию Малого театра» писал, топорно по форме, вздорно по содержанию: «…чеховская сторона М. X. Т. отражала собой упадочные настроения интеллигенции»[78]. К тому же, «Дни моей жизни» по сравнению с более поздними воспоминаниями Татьяны Львовны – «разыгранный Фрейшиц перстами робких учениц».

Я уже отметил одну из характерных черт Щепкиной-Куперник как человека – ее такт. Такт проявляет она и как мемуарист. Она нигде не рубит сплеча. Она порицала тех мемуаристов и чеховедов, которые подгоняли живых людей под самодельную схемку, без учета сложности человеческой натуры и человеческих отношений, которые судили с кондачка, которые, по народному выражению, «в чужие жизни залезали, как в огород, нашкодят – и драла». Она решительно осуждала тех, кто видел в Александре Павловиче беспутного психастеника, а в Павле Егоровиче – заскорузлого купчину, ндраву своему препятствий не терпевшему.

– Чехов любил всех своих родных и каждого из них по-своему ценил, – говорила она мне. – Он был человек щедрый, но не смиренный и не сентиментальный. Если б ему было тяжело с отцом, он бы миндальничать не стал: обеспечил бы ему безбедное существование, но жил бы порознь. Вспомни, что после смерти отца Чехов продал Мелихово – без Павла Егорыча мелиховская жизнь утратила для него свой уют, свой смысл.

В повестях и рассказах Щепкина-Куперник не давала воли своему юмору, она чересчур часто проливала в них филантропические слезы. В мемуарах она разрешила себе шутить, вспоминать забавные случаи.

Татьяна Львовна и сама любила пошутить и любила это свойство в других. Передо мной ее открытка от 12 октября 1943 года, со штампом «просмотрено военной цензурой». Адресована она Елене Николаевне Любимовой. Елена Николаевна – это моя дочь, которой как раз в тот день стукнуло два года. Текст открытки следующий:

«Дорогая Елена Николаевна, приходите к нам, прошу Вас, в воскресенье 17/Х, часика в 4, очень хотим Вас видеть.

Прихватите и родителей, если хотите!

Любящая Вас

Т. Щепкина-Куперник»

В Евгении Викторовиче Тарле она ценила его юмор ничуть не меньше, чем острый ум и многообразие знаний. Приехав в 1932 году из

Узкого, она достала из сумочки его открытку и поспешила прочитать мне ее ради одной фразы:

«Боюсь, что Вы теперь изменяете мне в Узком с Матвеем Мухоморычем (так Тарле называл Матвея Никаноровича Розанова), но помните, что эрудиция шире у меня, а лысины у нас одинаковые».

Память у Татьяны Львовны была отличная вообще, на уморительные происшествия, на острые словца – в частности.

Вот некоторые из ее устных рассказов:

– Муж актрисы Яворской, князь Барятинский, поражал собеседников изречением: «Я люблю маленьких детей, когда они кричат». Все поднимали на него удивленные взоры, и он пояснял свою мысль: «Потому что их тогда немедленно уносят в другую комнату».

– Сын поэта Вейнберга, Евгений Петрович, сам не любил вспоминать о своей еврейской национальности и не любил, когда о ней напоминал ему кто-нибудь другой. Эту слабость знала за ним моя тетя Александра Петровна Щепкина, при встречах с ним все время была начеку, как бы не допустить оплошности, и в конце концов это-то ее и подвело. Однажды, знакомя с кем-то Вейнберга, она его отрекомендовала: «Позвольте вам представить: Еврей Петрович Вейнберг».