Неувядаемый цвет. Книга воспоминаний. Том 1

В ином настроении вернулись при мне Татьяна Львовна и Маргарита Николаевна из Художественного театра с генеральной репетиции «Горя от ума» (1938 год). Чацкого в этом спектакле стал снова играть Качалов. Спектакль в целом их обеих не возмутил, как «Анна Каренина», но и не удовлетворил. На сцене дореволюционного Малого театра в «Горе от ума» все было наваристей, гуще, сдобней и сочней. Зато Качалов превзошел их ожидания. Обеих в свое время не потянуло ни на «Бронепоезд», ни на «Блокаду», ни на «Врагов». Что за радость смотреть, как волноборец сидит на мели!.. После «От автора» в «Воскресении» Чацкий был для них вторым послереволюционным триумфом Качалова, Они лишний раз убедились, какой это тонкий художник. Обе отметили, что он не молодится в Чацком; не прибегает к помощи молодящего грима, не заботится о том, чтобы его жесты и движения были юношески порывисты и стремительны. Качалов берет другим, и это самое важное в Чацком, – утверждали они, – сердечным жаром, нетленною молодостью духа.

Татьяна Львовна рассказывала мне, что стихотворение «Гаданье», так до сих пор и не напечатанное, ей приснилось. Проснувшись, она его записала:

По реке сплывают тихоСемь серебряных лампад.Шесть плывут, седьмая гаснет —И туманится твой взгляд.По реке сплывают тихоТри таинственных венка.Два плывут, а третий тонет —И в глазах твоих тоска.Не гадай и не печалься,Ведь всему приходит срок!Все в конце концов исчезнет —Жизнь, лампада и венок.

Жизнь автора этого стихотворения исчезла. Но не исчез ценный вклад Щепкиной-Куперник в русскую культуру, не исчезла память о ее жизни, жизни порой горестной, порой радостной, но всегда яркой и полной, жизни в труде, жизни в творчестве, как не исчезло сделанное ею добро, ибо в мире действует не только закон сохранения энергии, но и закон сохранения добра,

Москва, январь – февраль 1964

Ветер с юга

И пред ним…Мир встает огромной птицей.Свищет, щелкает, звенит.Эдуард Багрицкий

В один из ноябрьских дней 1931 года я очутился на лестнице самого высокого во всем Проезде Художественного театра (или, как он назывался раньше, Камергерском переулке), недавно отстроенного писательского дома, где мне прежде бывать не доводилось, и, потоптавшись у дверей квартиры, где жил незнакомый мне человек, которого я и видел-то до этого раз в жизни, и кое-как отдышавшись, нажал кнопку звонка.

Стихи я тогда уже дописывал. Внутренний беспокойный голос говорил мне, что для того, чтобы иметь право называться стихами, им не хватает самого главного: свежести слов и простоты чувства.