Неувядаемый цвет. Книга воспоминаний. Том 1

«Дендизм» просачивался в его театральные вкусы. На вопрос кого-то из телефонных собеседников, чуть ли не Корнелия Зелинского, спрашивавшего, какого он мнения о только что прошедшей у вахтанговцев премьере «Егора Булычева», Багрицкий воскликнул:

– Потрясающе!

Критик Селивановский, написавший о Багрицком воспоминания, отмечает: «Социальная проблематика пьесы отодвинулась для него (Багрицкого. – H. Л.) на второй план. Критики толкуют о капитализме, не обращая внимания на то, что Егор… не хочет умирать.

В образе Булычева и в трактовке образа у артиста Щукина его особенно поразила неистовая, биологически непреодолимая жажда жизни – во что бы то ни стало и наперекор всему»[106].

Селивановский хочет сказать, что тяжелобольному Багрицкому тема пьесы Горького и лейтмотив щукинского исполнения были особенно внятны. Всего вероятнее, что Селивановский прав. Но Багрицкий так восхищался спектаклем не только поэтому. Ведь в сущности ничего потрясающего в этом спектакле, если разобраться, не было. Что способствовало его успеху? Мода на Театр Вахтангова, считавшегося, как и театр Мейерхольда и театр Таирова, театром передовым, в отличие от будто бы окостеневших «ак’ов» (академических театров) – Малого и Художественного, которым в то время было еще далеко до омертвления. А Багрицкому не хотелось отстать от театральной моды. Он тоже снобистски противопоставлял театры Мейерхольда и Вахтангова Малому и Художественному. Антокольский свидетельствует в своих воспоминаниях, что такой хулиганский спектакль в Театре имени Вахтангова, как поставленный Акимовым «Гамлет», «весьма пришелся ему по душе. Он хохотал, хлопал себя по ляжкам и, кажется, искренно радовался»[107]. Горьковский спектакль у вахтанговцев во что бы то ни стало должен был иметь успех у прессы и у законодателей советских вкусов, потому что эта пьеса Горького была написана им после того, как он завел шуры-муры с СССР и его надо было купить не только «дензнаками», но и лестью. А на поверку? Наиболее яркий в пьесе образ – образ Егора Булычева – это еще одна разновидность «купца, подтирающегося сторублевкой», как метко охарактеризовал излюбленный горьковский тип в одной из бесед со мной Константин Николаевич Державин. Сцена с трубачом фальшива в своей надуманности. Вся она режет слух не меньше, чем игра трубача. Мелания – антирелигиозный лубок. Все эти Алексеи и Антонины – такая «голубятина», что режиссура для «оживления персонажей» вынуждена была заставлять их без конца декламировать Игоря-Северянина. Больше им нечего было делать на сцене. Из актеров выделялся Щукин. Но его талантливое исполнение этой роли непомерно раздули. Одновременно с раздуванием успеха горьковской пьесы тут преследовалась еще одна цель: раздуть успех актера, выросшего и сложившегося в советскую эпоху, возвести его в степень лучших актеров театра дореволюционного, доказать, что земля советская может рождать «собственных Платонов и Невтонов». По окончании спектакля я, помню, подумал: «Да, хорошо. Но можно сыграть лучше». А разве такая холодно-кощунственная мысль могла бы залететь мне в голову после того, как я посмотрел Леонидова в роли Лопахина, или Москвина в роли Луки, или Качалова в роли Ивана Карамазова (хотя бы даже в концертном исполнении отдельных сцен), или Тарханова в роли Фурначева («Смерть Пазухина»), или Пашенную в роли Вассы Железновой, или Игоря Ильинского в роли Акима из «Власти тьмы»?

И опять-таки «дендизм» заставил Багрицкого разбушеваться в Художественном театре после утреннего «общественного просмотра» «Мертвых душ» (11 декабря 1932 года). В антракте мне запомнились до странности моложавое лицо Леонида Леонова, глаза умной и грустной жабы на уродливом лице карлицы Сейфуллиной; очки, наглая бородка и чувственные губы завсегдатая банкетов, премьер и вернисажей, ввертливого Абрама Эфроса; запомнился скользивший, поблескивая пенсне, по коридорам и фойе, всей своей в меру плотной фигурой устремленный вперед Дживелегов. Спектакль кончился. Публика ринулась к раздевалке. На лестнице – Эдуард Георгиевич под руку с Лидией Густавовной. Нечистый дернул меня подойти и спросить, как ему понравилось.

Багрицкого точно прорвало.

– Ч-чепуха! Ер-рунда! Пьесы нет! Спектакля нет! Ер-рунда! – вопил он на весь театр. – Булгаков – талантливый драматург, но театр ему все испортил.

Багрицкий и тут был не прав. Легковесная опрометчивость его мнения была опровергнута самой жизнью. Широчайший зритель – и взрослый, и юный – принял спектакль и принимал его на протяжении десятилетий. А это что-нибудь да значит. Любопытно, что «распушил» спектакль на его обсуждении Андрей Белый, в котором до конца его дней сидел рядом с большим поэтом символистский эстет и декадент, противопоставил «Мертвым душам» в Художественном театре мейерхольдовского «Ревизора», заявив, что настоящего Гоголя можно увидеть только в спектакле Мейерхольда. В том же примерно духе, с высоты своего снобистского величия, высказывались и тогдашние театральные критики.