Неувядаемый цвет: книга воспоминаний. Том 3

«Я не знаю, что имеет в виду Пастернак, – замечает Лежнев в книге „Об искусстве“,[4] – и все же отрадно слышать этот призыв к простоте или это сознание ее необходимости. Но меня останавливает странность определений. Возможно, что Пастернак и прав в том смысле, что так воспринимает литературное сознание иных современников простоту и стремление к ней. Но как должно быть заталмужено это сознание для того, что-бы простота казалась неслыханной и воспринималась как ересь!»

Поверил я в искренность стремления Пастернака, только когда прочел первые его переводы из грузинских поэтов, которые Бухарин печатал в «Известиях».

Я прочитал «Стол – Парнас мой» Яшвили:

Будто письма пишу, будто это игра,Вдруг идет как по маслу работа.Будто слог – это взлет голубей со двора,А слова – это тень их полета.Пальцем такт колотя, все, что видел вчера,Я в тетрадке свожу воедино,И поет, забивается кончик пера,Расщепляется клюв соловьиный.А на стол, на Парнас мой, сквозь ставни жараТянет проволоку из щели.Растерявшись при виде такого добра,Столбенеет поэт-пустомеля.На чернил мишуре так желта и сераСветового столба круговина,Что смолкает до времени кончик пера,Закрывается клюв соловьиный.А в долине с утра – тополя, хутора,Перепелки, поляны, – а вышеЯстреба поворачиваются, как флюгераНад хребта черепичною крышей.Все зовут, и пора, вырываюсь, ура,И вот-вот уж им руки раскину,И в забросе, в забвении кончик пера,В небрежении клюв соловьиный.

В неслыханную простоту Пастернак впервые впал, переводя грузинских поэтов. Переводы грузинской лирики – это поворотный пункт в его «собственной» поэзии.

И, конечно, с еще большей силой поверил я, что грядет новый Пастернак, когда прочел его новые стихи в «Знамени» за 1936 год. От предварявших цикл од в честь самодержца я попросту отмахнулся – их можно было принять за насмешку: до того они были сознательно беспомощны и неуклюжи:

И смех у завалин,И мысль от сохи,И Ленин и СталинИ эти стихи.

(«Я понял: все живо…»)

Меня обрадовало признание поэта, что пока еще и он, Пастернак, отвечает скрипичным капричьо на пепел рухнувших планет, а главное, призыв к поэту вообще и к самому себе в частности – вновь скрепить распавшуюся еще в конце прошлого века связь времен в русской поэзии, призыв – твердо знать, какое, милые, у нас тысячелетье на дворе и чем оно живет и полнится, ощущать ритм биения народного сердца и, не втираясь в шеренгу подлипал, как выразился тот же Борис Пастернак в следующем цикле своих стихов, напечатанных в «Новом мире» в конце того же, 1936 года («Из летних записок»), подразумевая когорту тогдашних одописцев, жить с народом единой жизнью, быть выразителем чаяний его, упований и устремлений, более того: влечь его за собой.

Не выставляй ему отметок, —

так определяет Пастернак истинное отношение поэта к народу.

Растроганности грош цена,Грозой пади в объятья веток,Дождем обдай его до дна.Не умиляйся, – не подтянем.Сгинь без вести, вернись без сил,И по репьям и по плутаньямПоймем, кого ты посетил.Твое творение не орден:Награды назначает власть.А ты – тоски пеньковой гордень,Паренья парусная снасть.

(«Все наклоненья и залоги…»)

Это уже предвещало Пастернака «Рождественской Звезды», «Гамлета», «Магдалины», «Гефсиманского сада», «Быть знаменитым некрасиво…», «В больнице», «Души». Пастернаку претили формальные изыски, через которые он с таким блеском прошел («Все наклоненья и залоги Изжеваны до одного. Хватить бы соды от изжоги!») и которые теперь вызывают у него горькую усмешку («Так вот итог твой, мастерство?»).