Никита Хрущев. Вождь вне системы

Вообще, все должно было выглядеть обычно и не выдавать подготовку к переменам. В доме на Ленинских горах и на даче в Горках Семичастный просто сменил охранников, но не стал размещать дополнительные войска на территории Кремля. Все эти дни сердце страны оставалось открытым для посетителей. Президиум ЦК тоже придерживался обычной процедуры. В половине четвертого началось заседание, созванное для обсуждения отстранения первого секретаря, которое он сам сперва и вел. Они с Микояном вошли в комнату, и уже из председательского кресла Хрущев спросил: «Что тут у вас? Кто будет докладывать первый?..» И тут началось…

В первый день, кроме Микояна, который высказался за то, чтобы оставить Хрущева на посту первого секретаря ЦК КПСС, но освободить от поста председателя Совета министров — «Н. С. Хрущев пользуется авторитетом у нас и во внешнем мире, надо крепко покритиковать Никиту Сергеевича, он исправит положение, а нам всем надо ему больше помогать», — все другие призвали к отставке Хрущева, обвинив его в «культе личности».

Ему ставили в вину «нетерпимость к замечаниям», «издевательский тон в разговоре с товарищами», например грубость с Сахаровым. Нарушается «коллегиальное руководство»; «наша линия выработана правильно, но поведение Никиты Сергеевича наносит вред всему здравому смыслу»; «в газетах, средствах массовой информации и пропаганды процветает культ Хрущева», за это «освободить т. Харламова от обязанностей председателя Комитета радио и телевидения»; «Аджубей, редактор газеты „Известия“, зять Хрущева, распоясался так, что стремится стоять над Президиумом ЦК КПСС, а сын Хрущева, Сергей, без году неделя как работает на производстве, и уже он Герой Социалистического Труда».

В основном всех беспокоила внутренняя политика: «неправильно, что мы стремимся упразднить сельские райкомы партии»; «разделение обкомов на промышленные и сельские приносит большой вред»; «принижение роли парторганов (в пользу хозяйственных)»; «в рекомендациях т. Хрущева — не знаешь, что правильно, одни реорганизации»; «есть манипуляции с пятилетним планом: пятилетка не выходит — то делаем то же самое уже в семилетку»; «чаще стали [в обществе] вестись [свободные] разговоры, что опасно, т. к. критические замечания надо вести только в партийном русле»; «никто экономического эффекта не подсчитывал по освоению целинных земель»; «только сами лично занимаетесь сельским хозяйством»; «в 1957 г. ставили задачу догнать и перегнать США по производству мяса, молока и масла на душу населения, получился провал»; «зачем было строить низкокачественные четырех- и пятиэтажки».

Внешняя политика была представлена меньше, но не менее критично: «нетактичное поведение с руководителями социалистических стран внесло диссонанс в общее дело союзничества»; «назвал Мао старой калошей»; «нездоровое соревнование — догнать Америку»; «курс на мирное сосуществование с капстранами неправильный»; но в то же время «размещением ракет на Кубе чуть не вызвал ядерную войну с США» и «Кубинский кризис — авантюра, жонглирование судьбами народа»; «неправильное решение Берлинского вопроса, поставившее на грань войны»[890].

Полянский возмущался: «Сталина поносите до неприличия», — а Шелепин, склонный к передергиванию (он обвинил Сергея Хрущева в том, что тот незаслуженно стал доктором наук, хотя Сергей вполне заслуженно был только кандидатом), настаивал, что экономический «темп за 10 лет — упал»[891].

До позднего вечера по очереди Шелест, Мазуров, Воронов, Суслов перечисляли хрущевские прегрешения. Он несколько раз перебивал, хотел оправдаться, но Шелест его отбрил: «Никита Сергеевич, мы вас слушали много раз — послушайте один раз нас»[892].

Петр Ефимович потом годами рассказывал, как отбивался от «Хруща», который схватил телефон, кричал: «Я вас всех арестую», — и плевал ему в лицо. В стенограмме этого нет, и в книге «Да не судимы будете», написанной много позже, он сожалеет о своей роли в смещении первого и отзывается о нем намного лучше, чем о генсеке Брежневе. Но Гонтарь, который входил в украинский ЦК, в дневниках записал речь Шелеста по возвращении в Киев 15 октября. Из нее получалось, что Никита, «враг народа», только что не с ружьем бился с Президиумом, а бравый Петро его скрутил. Возможно, прохрущевский тон его мемуаров отвечал постбрежневской конъюнктуре 1990-х.