Никита Хрущев. Вождь вне системы

В 1970 году, мня себя богатырем свержения Хрущева — «ничего бы у них без меня не вышло», утверждал он, — Шелест выпустил книгу «Украина наша Радянска». Она сделала из него националистического героя в Киеве, но ее главный тезис — Украина страдалица, а все беды идут из России — не был одобрен Сусловым, за что Шелест поплатился карьерой. Шелест потом говорил, что его подставили. Он думал, что кремлевская благодарность за «Хруща» будет длиться вечно. Они все почему-то уверены, что с ними никогда не произойдет того, что они делают с другими.

Хотя, возможно, Петр Ефимович искренне прозрел. На пенсии он жил в Жуковке и иногда приносил прабабушке с утра бутылку молока и газеты. Она с ним была любезна, угощала пирогом с яблоками (часто их пекла). Мне он запомнился доброжелательным стариком с мощной лысиной, который говорил, как многим «обязан Никите Сергеевичу». Я тогда понятия не имела, что он свергал Хрущева. Обсуждал ли он это с прабабушкой?

Потом много писали о том, как премьер сопротивлялся. Он действительно «не ожидал» такого напора, хотя, быстро признав критику, кажется, не особенно защищался: «[Записки?] посылал членам Президиума по всем вопросам. Разделение обкомов — не противоречит единому руководству». Он думал, что с ним поступят, как он поступил с «антипартийной группой», — переведут на другую работу. Но к концу дня 13 октября стало ясно, что его просьба: «Хотел бы работать, насколько хватит моих сил», — не найдет отклика у бывших товарищей. Слова «уйти вам со всех постов в отставку» первым произнес Полянский[893], и затем члены Президиума один за другим начали призывать «удовлетворить просьбу», хотя Хрущев пока еще ни о чем не просил.

Насколько сильным был его отпор? Даже если не был, он требовался для создания нарратива. Хрущева надо было представить необузданным бунтовщиком. На пленуме 14 октября главный идеолог Суслов сообщил присутствующим, что, хотя он «подавал неправильные реплики», «напор со стороны многих членов Президиума был настолько силен, что товарищ Хрущев вынужден был перейти к обороне, а потом прекратил сопротивление, признав правильность критики в свой адрес»[894].

После первого заседания Президиума 13 октября уже после восьми вечера поверженный Никита Сергеевич вернулся домой на Ленинские горы и позвонил Микояну подтвердить, что бороться не будет: «Я уже стар и устал. Пусть справляются сами. Главное я сделал. Отношения между нами, стиль руководства поменялись в корне. Разве кому-нибудь могло пригрезиться, что мы можем сказать Сталину, что он нас не устраивает, и предложить уйти в отставку? От нас бы мокрого места не осталось. Теперь исчез страх, и разговор идет на равных. В этом моя заслуга».