Николай Байбаков. Последний сталинский нарком

Получив статус пенсионера союзного значения, Байбаков приобрел право, которого на государственной службе никогда не имел: публично высказываться о чем бы то ни было. И прежде всего — о положении дел в стране, в том числе о действиях ее руководителей. Потеря должности разомкнула ему уста. Чем с ненасытной жадностью стали пользоваться журналисты. Байбаков не отказывал в интервью. Регулярно их давал, не делая исключений для иностранных корреспондентов и даже для радио «Свобода», в его глазах не переставшего быть «вражеским».

Чаще всего его спрашивали: в какую из советских эпох экономическое положение страны было наиболее устойчивым? И раздавался ответ, будто высеченный в граните: «При Сталине в долг не брали». Это было не только про экономику. Это было про все, чем в его представлении сильна и славна была сталинская эпоха. Это было про твердый порядок. Про высокую ответственность руководителя («ты положишь на стол партбилет!»). Про «план — закон». Про «пятилетку — в четыре года». Про бесплатную медицину и образование. Про победы советских спортсменов. Про достижения советской науки и культуры. «При Сталине в долг не брали» — звучало гимном ТОЙ эпохе и одновременно упреком эпохе НЫНЕШНЕЙ. Меж слов сквозило: «А новые наши вожди, предатели и перевертыши, все прос…ли». А иной раз и не сквозило — прямо говорилось: «С глубокой горечью и обидой наблюдаю, как искажается история, как дискредитируются социальные завоевания нашего народа. И делают это, пользуясь средствами массовой информации, подчас те, кто еще несколько лет назад с пеной у рта отстаивал противоположные взгляды. Признаюсь, очень тяжело переживаю такой ход событий. Почему то, что сделано руками нашего народа при высокой активности коммунистов, сводят на нет?»

Байбаков испытывал острый, мучительный разлад с новой реальностью. Ему в ней все не нравилось. Он, в частности, болезненно воспринял упразднение Госплана. Переживал от того, что с централизованным планированием покончено, а задача созданного взамен Министерства экономики свелась к прогнозированию экономического развития страны. «Я убежден, что в вопросах улучшения продовольственного снабжения мы по-прежнему недопустимо отстаем, — писал он, — а в перестройке управления, наоборот, необоснованно торопимся, отдавая на откуп рыночной стихии огромный народнохозяйственный комплекс».

Почему-то сокрушался, что ликвидировали «Птицепром», дался он ему: «Спрашивается, зачем это сделано? Кому выгодно разрушение хорошо работавшей и оправдавшей себя системы птицеводства? Кому на руку отсутствие продовольствия в стране?»

Горевал, что на многих предприятиях всю прибыль стали использовать на повышение зарплаты — и вот итог: производство не расширяется, производительность труда не растет, затраты не снижаются, а «увеличивающаяся прибыль, как ширма, скрывает эти негативные явления».

Был не согласен с тем, что значительно повысили зарплату работникам государственных учреждений и многих научно-исследовательских институтов. Считал, что сделано это напрасно — отдача от них нулевая.

«Мне, честно говоря, становится страшно, — читаем в его мемуарах. — Идет регресс по многим направлениям. Почти нет предприятий, которые в новых условиях хозяйствования рванули вперед, обеспечивая высокую производительность труда, расширение ассортимента и увеличение выпуска продукции. На мой взгляд, многие трудовые коллективы стоят в стороне от экономической реформы. Не испытав сколько-нибудь заметного роста жизненного уровня, скорее наоборот, почувствовав его снижение, большая часть населения относится безучастно к экономическим преобразованиям».

Байбаков не жалел проклятий в адрес молодых экономистов горбачевского призыва, вроде Григория Явлинского с его программой «500 дней». Считал, что товарная агония (с карточками на сахар, масло, крупу, пустыми прилавками универмагов) — это их рук дело. «Как-то в 1989 году зашел я в ГУМ. Проходя по его линиям, заглядывал в тот или иной торговый отдел и все больше убеждался, что о прежнем наличии товаров напоминают лишь названия отделов. С горечью и недоумением взирали люди на необычные своей пустотой витрины. <…> Такого положения не наблюдалось даже в так называемые застойные годы». Экс-председатель Госплана был искренне убежден, что пустые прилавки — результат отказа от плановой экономики, а вовсе не ее закономерный итог. «Прежде такое положение в экономике поручили бы выправлять Госплану, который умел воздействовать на непредвиденные события и процессы. <…> Раз решено отказаться от планового регулятора, то следует найти какие-то другие рычаги. Разрушить старое мы успели, а создать новое не торопимся».

Посетив ГУМ второй раз — в 1992 году, когда уже были отпущены цены, — Байбаков отметил большие перемены, но не счел их отрадными: «Почти на всех ранее пустовавших прилавках появились товары, но цены на них “кусаются”, и многие люди проходят мимо».