Николай II. Дорога на Голгофу. Свидетельствуя о Христе до смерти...

Мы смотрели друг на друга с разными чувствами, но не могли отвести взгляда. Глаза Белобородова были еще белыми и расширенными от страха. Он молчал, его сотрясала дрожь. Теперь мне было понятно, что в сумерках из-за моей длинной белой шали и мягких белых туфель, которые я надевала во дворце, чтобы не портить паркет, он принял меня за привидение. По пути к дворцовой канцелярии Белобородов оглядывался по сторонам и просил, чтобы зажигали свет. Идя последней, я гасила его. Упав в кресло, Белобородов попросил пить, но, сделав большой глоток воды, поставил стакан на стол. Сообразив, что вода — не напиток для чекиста, научный сотрудник послал сторожа за водкой. Тот быстро вернулся с литровой бутылкой. Одобрительно кивнув головой, Белобородов выплеснул воду в окно и налил стакан до краев. Выпив его, он провел рукой по лицу, как будто что-то сгонял с него. Я смотрела на его съежившуюся, с втянутой в плечи головой, фигуру, на незначительное, жалкое теперь лицо, и мне просто не верилось, что этот человек мог выносить приговор Царской Семье и позже возглавлять наркомат.

По-видимому, Белобородов сам сознавал, как он жалок, и прилагал все усилия справиться с собой. Но это ему не удавалось. Обегал нас взглядом, неверной рукой наливал водку и пил ее жадно, как воду. Постепенно его лицо приняло нормальный оттенок, и он перестал дергать плечами, как в ознобе. Взглянув исподлобья на меня, смущенно усмехнулся и сказал:

— Нечего сказать, наделал я переполоха.

Расчет на то, что он скоро уйдет, не оправдался. Может, чтобы сгладить впечатление о происшедшем, Белобородов задержал и меня, и Р. Втягивая нас в разговор, заставил выпить водки и, угостив сторожа, послал его еще за литром.

— Только это и помогает, — кивнул он головой на принесенную водку. — Нервы окончательно сдали. Чем дальше, тем хуже. Лечился у аллопатов, гомеопатов. Гипноз тоже не подействовал. Дошел до галлюцинаций. Жена гонит меня из спальни, бужу ее криками и пугаю.

— Давно это у Вас? — из вежливости спросила я.

— О да! С Гражданской войны. Ведь сколько пережить пришлось. Один расстрел чего стоил.

Взглянув на нас и, может быть, прочитав что-то на наших лицах, он вдруг пришел в возбуждение.

— Знаю, что вы думаете, — крикнул, ударив по ручке кресла, Белобородов, — зверь, расстрелял не только Царя, но и детей. Мне это не раз и в лицо говорили. Теперь у всех ручки чистые, только у меня в крови, — и он снова задергал плечами и головой.