Нина Берберова, известная и неизвестная

Получив от Эткинда отзыв на свою книгу, Берберова отвечала, не скрывая волнения: «Спасибо Вам за добрые слова о моем “КУРСИВЕ”. Я ценю каждое из них. Меня (точнее – мною написанное) люди или очень любят, или терпеть не могут. Возбуждаю сильные страсти. Вы, вероятно, уже получили впечатление на этот счет»[1046]. А затем продолжала: «Мы мало виделись в Париже, и я уже начинаю мечтать о Вашем приезде сюда»[1047].

Берберова знала, что эта мечта вполне осуществима: у Эткинда на Западе была весьма солидная репутация. Многие американские университеты выражали желание пригласить его прочитать ряд лекций, иные были готовы принять его на семестр или два и даже предложить постоянное профессорское место. Перебираться в Америку навсегда Эткинд не хотел (он предпочитал оставаться во Франции), но приехать на несколько месяцев соглашался охотно. К радости Берберовой, осенний семестр 1976 года Эткинд провел в Йеле, куда она нередко наезжала из Принстона и где они снова смогли увидеться.

Ну а пока, в ожидании встречи в Йеле, между ними продолжилась переписка. Берберова старалась сориентировать Эткинда в американской академической и интеллектуальной жизни, послала конспекты собственных лекций, настойчиво советовала читать «The New York Review of Books» («самое интересное (левое, авангардное, живое, критическое) место в Америке»[1048]) и самолично оформила ему подписку на это издание. Эткинд, со своей стороны, дал Берберовой список книг, необходимых для курса по структурализму, который она собиралась читать в осеннем семестре 1976 года. К советам Эткинда Берберова была склонна прислушаться: о его занятиях структурной поэтикой, результатом которых была написанная, но еще не опубликованная книга – «Материя стиха», она, несомненно, была наслышана.

«Материю стиха» (1978) Берберова увидит уже в напечатанном виде, но другую книгу Эткинда – «Записки незаговорщика», где подробно говорилось о жизненных обстоятельствах, побудивших его к эмиграции, она прочитала по просьбе автора в рукописи. «Ваше мнение мне чрезвычайно важно и дорого», – писал Эткинд, отправляя Берберовой один из первых вариантов книги[1049].

Присланный вариант вызвал у Берберовой ряд замечаний, и, излагая их Эткинду, она выражала надежду, что он воспримет ее слова не как «критику», а как «абсолютно дружескую реакцию»[1050]. Берберова писала:

Я, конечно (нужно ли говорить это?), с огромным интересом прочла все, что касается Вас. Но Вы мало говорите о себе, о судьбе Вашей ДО всех неприятностей, о семье, о друзьях, о Ваших вкусах – и «внутреннем сгорании», о впечатлении Вашем, полученном от Запада, о парижской жизни в первый год, об успехах. Все это придаст книге жизнь, отнимет некоторую сухость. <…> Повернитесь к себе, раскройтесь больше. Дайте интересному материалу согреться и ожить[1051].

Вдобавок Берберову серьезно смущало, что Эткинд слишком подробно излагал в своей книге «дело Бродского». Она, разумеется, понимала, что попытки защитить молодого поэта были одной из главных причин гонений на Эткинда, и все же отмечала, что история Бродского «всем более или менее известна», имея в виду, что запись суда, сделанная Ф. А. Вигдоровой, была давно опубликована на Западе[1052]. Даже более того, Берберова рискнула поднять вопрос о «д о п у с т и м о с т и такого явления», потому что сам Бродский «об этом не написал»[1053].

Берберовой, очевидно, было известно, что, приехав в Америку, Бродский старательно избегал говорить о своем судебном процессе и не любил, когда о нем говорили другие. Завоевывать свое место под западным солнцем в качестве «жертвы советского режима» он решительно не хотел.

Эткинд, видимо, знал об этой позиции Бродского, но не собирался принимать ее в расчет. А потому он ответил Берберовой, что считает «дело Бродского» в известном смысле и «своим делом», и «в таком аспекте оно не опубликовано»[1054]. А затем продолжал: «Сам Бродский “не написал” о своем деле. Ну и что? А Дрейфус написал о своем деле? А Бейлис написал?»[1055]

Не согласился Эткинд и с предложением Берберовой подробнее рассказать о себе «ДО всех неприятностей», о своей семье и своих друзьях, объяснив свое решение так: «Какой они могут представить общественный интерес? – тем более что назвать своих друзей я не могу, не подводя их под монастырь. Важен мой “процесс” и связанные с этим будни жизни интеллигента в СССР»[1056]. Правда, совет Берберовой «утеплить» и «оживить» повествование Эткинд принял с готовностью, обещав поработать над текстом.