Новая мужественность. Откровенный разговор о силе и уязвимости, сексе и браке, работе и жизни

Это одна из причин, по которой я не использую и не приветствую термин «токсичная маскулинность». Его применение, на мой взгляд, неконструктивно; он слишком политизирован, и я не думаю, что маскулинность в целом токсична. Это похоже на позицию: «если мне нравится такое поведение, то это “здоровая” маскулинность, а если нет — то “токсичная”». Хватит уже делить мужчин на группы и приклеивать к ним метку «токсичный». На самом деле многие из нас понимают, что мы страдаем от проблем, которые сами помогаем создавать, и часто являемся как их источниками, так и их жертвами. Просто у нас никогда не было инструментов, позволяющих обнаружить их или хотя бы как-то назвать.

Динамика, происходящая с «мужскими клубами» в бизнесе, наблюдается повсюду — на детской площадке, в раздевалках по всей стране. То, что я называю «мужским клубом», — в действительности ментальный ландшафт: места, где мужчины собираются и где внедряют, отрабатывают, реализуют и передают дальше идеи о том, какими они должны быть. «Мужской клуб» — это место, где принимаются социальные решения, где ставится планка и где участники отгораживают себя от всех прочих людей; там ты обучаешься и приобретаешь ценность как мальчик, а затем и как мужчина.

Конечно же, все эти правила, чаяния и сценарии неписаны. Никто не раздает у входа листовки с инструкциями, не заставляет подписывать контракт, обязывающий делать то и не делать этого. Все это усваивается на собственном опыте и на опыте других парней из группы, посредством наблюдения за мужчинами в жизни, в соцсетях и в семье. Это как Бойцовский клуб. Вы не говорите о нем, не признаёте его и большую часть времени даже не подозреваете о его существовании. И именно это делает его таким опасным.

Так что же позволяет мальчику стать значимым в глазах группы? Что дает ему пропуск в клуб? В культуру братства? Неважно, о чем мы говорим — об увлечениях, о политике или о социальных проблемах, — способ принятия един во всех контекстах. Тогда и там, где я рос, мальчика ценили, если он был спортивен, высок, мускулист, забавен или громко проявлял свою самоуверенность — другими словами, являлся «альфой», парнем, которому подражали остальные парни. Также для него находилось место, если он следовал за группой и соглашался рисковать ради группы — то есть являлся «бетой»: в этой роли никто не хотел оказаться, но такой парень требовался для подкрепления власти «альф», сохранения группы и удержания ее в приемлемых рамках, чтобы она не превращалась в пародию или в преступную группировку. Каждому лидеру нужны последователи, не так ли?

Ваше место и ранг определяются силой. Она включает в себя и способность доминировать, неважно как — соревнуясь в спорте, запугивая или высмеивая, укрепляя свою позицию за счет унижения других или просто следуя за лидерами группы и подпитывая их эго.

Я довольно быстро обнаружил: чтобы достичь солидарности с группой, необходимо разговаривать определенным образом. Желая быть принятым, следует вести себя — морально и физически — противоположно своим потребностям. Каков мой самый простой способ понять, что что-то идет не так? Комок в животе. На протяжении всей своей жизни я легко распознавал, какое поведение правильное, а какое — нет, но это не значит, что я прислушивался к себе. Я верю: большинство мужчин, большинство людей чувствуют разницу между правильным и неправильным и осознают, когда пересекают моральную «серую зону». Проблема в том, что мы учимся и учим друг друга игнорировать эмоциональные и физические знаки и хранить молчание. Мы ощущаем, как что-то напрягается в глубине живота, давая нам какой-то сигнал, но закрываем на это глаза и со временем привыкаем затыкать рот своей интуиции, тем самым приглушая чувствительность к будущим несправедливостям. Когда я в школе унижал кого-нибудь (обычно исподтишка) или обсуждал размер груди какой-то девочки, форму ее задницы или ног (конечно же, за ее спиной), я зарабатывал социальные очки. И хотя мне это не нравилось, награда, полученная от группы, была желаннее той, которую я получил бы, послушав свой живот. Такая модель поведения распространена и за пределами школы, она приходит с нами практически в любую среду, где доминируют мужчины. Игнорируя показания своего морального компаса — не только для внешнего одобрения, но и из страха исключения из группы, — я учился игнорировать несправедливость ради признания в социуме. Эти небольшие поощрения в духе собаки Павлова опасны, так как они заводят нас в болото культуры братства, где процветает двойная мораль и где поощряется верность группе. Так что, ведя себя шумно и надоедливо, грубо и агрессивно, изображая из себя самоуверенного сексиста и следуя позиции «мальчишки всегда мальчишки» (все ради верности братьям), я вписывался в братство, увеличивал свою значимость, и в итоге меня замечали и более-менее принимали.