Новые парижские тайны

Так как же эти люди могут видеть его не таким, какой он есть, а таким, какой он должен быть, чтобы их интересы были защищены и их образ мира не замутился?

Слишком упрощенно было бы считать подобных людей этакими монолитами. Я-то прекрасно знаю, какие они слабые, знаю, что их раздирают комплексы, что они нередко испытывают страх, стыд, пытаются успокоить себя.

Но мой разум (опять я вынужден пользоваться общепринятыми терминами) не дает мне никакого мало-мальски удовлетворительного ответа.

Единственно возможный для меня подступ — написать роман, вжиться на время в его героя, чувствовать, как он. Это дает мне ощущение или, быть может, иллюзию, что тем самым я немного приближусь к истине.

Я мог бы назвать и другие фамилии, других людей, которых я знал настолько же хорошо или настолько же плохо. Бывало так, что они входили со мной в отношения в те редкие периоды, когда я не возводил стены вокруг своей жизни романиста-ремесленника и жизни моей семьи.

Вот уже две недели продолжается парад гостей. Чувствую я себя от этого как с похмелья. Вполне возможно, что я повторяюсь и буду повторяться неоднократно. Впрочем, меня это ничуть не удивляет: за пятьдесят семь лет жизни у человека набирается не так уж много мыслей, да еще сомнительно, можно ли это назвать мыслями. Разумеется, я говорю не о мыслях, которые можно почерпнуть из книг. Я имею в виду то, что человек впитал в себя, что остается и в конечном счете становится частью его самого.

А остается ли что-то на самом деле?

Определенная позиция; у меня, вероятно, вечно неудовлетворенная любознательность, желание понять и не истолковывать, почувствовать человека в том, что скрыто за его видимостью.

Очень часто возникает ощущение, что достаточно будет крохотного усилия и откроешь: я такой же, как они, а они такие же, как я, и отличаемся мы лишь одеждой, привычками да словами.

И даже если они сбивают меня с толку, даже если мне случается негодовать, я все равно их люблю, может быть, потому, что чувствую их слабость.

Но какого черта эти люди осуждают себя и почему другие тоже в свой черед осуждают их?

21 июля, утро

В кабинете солнце. Пойду пройдусь в город вместе с Джонни и Мари-Жо. Всегда любил город утром, особенно ранним, когда в лавках еще убирают. Это немножко смахивает на установку декораций. Вспоминаю, например, пивные в Льеже на Соборной улице. Улица залита солнцем. А внутри голубоватый полумрак, и официант, еще в обычной одежде, выметает вчерашние или разбрасывает свежие опилки. Пахнет пивом. На панель скатывают бочки, огромные лошади пивовара терпеливо ждут и лишь иногда бьют подкованным копытом по мостовой.

Начинаю понимать, почему столько писателей вели записные книжки или дневники. Пишешь свободно, не думая о читателе. Это разговор с самим собой.

Можно позволить себе быть нелепым. Вчера, например, я размышлял о Рембрандте. Мысленно представил себе некоторые его картины. И эти образы возникли у меня неслучайно. Я как раз вспоминал о тех, кто за каких-то несколько веков создал биологию, дал миру новые горизонты. О родоначальнике картезианства[161], предвестившем всех — от Дарвина до Фрейда. А возможно, и Эйнштейна.

И внезапно мне подумалось, что зародыши этих открытий в живописном мире Рембрандта. Его светотень уже является критикой чистого разума. У человека больше нет четко очерченного контура. Впервые персонаж картины не является ее основным элементом. Он составляет часть общего. Пространство столь же важно, как он сам.

Так не являются ли художники предтечами? Мне достаточно было бы сделать несколько шагов, открыть несколько книг и найти на давно знакомых страницах справки, которые придали бы хоть какую-то цену этому зачатку идеи. Параллели (и одновременно подтверждающие даты) между некоторыми произведениями искусства и открытиями.

Я почти убежден, что иным открытиям предшествовали произведения искусства. Коро, Ван Гог, Гоген, импрессионисты… Особенно импрессионисты, поместившие человека в новый контекст. Реальное (я имею в виду то, что некогда считалось реальным) тесно перемешивается с тем, что вчера еще было ирреальным.

Не предшествовал ли Достоевский Фрейду? Фрейд сам признавался, что читал его, и тут возникает вопрос: а было бы создано новое представление о человеке, не будь этого русского писателя?

Если это так, значит, я отстал. Может быть, в таком случае абстрактное искусство тоже является своего рода предвосхищением, и оно действительно согласуется с научными теориями, которые уже пробивают себе дорогу. Однако, если не считать нескольких исключений (почему?), абстрактная живопись меня раздражает или оставляет равнодушным. Итак, я тоже, подобно множеству других людей, смогу пройти лишь малый отрезок пути. И если это в порядке вещей, то, по моей вчерашней гипотезе, человек, живший, скажем, две сотни лет назад, ничего не поймет у нас, поскольку он, сопутствуя эволюции человечества, остановился на своем отрезке пути.