Нож в сердце рейха

– Я знаю, как отработать и оставить шефа гестапо с носом, – уверенно произнес Федор. – Сяду в вагон, в такой же, в котором мы добирались до Львова. Отъеду километров на двадцать. Во время движения передам радиограмму. Соскочу с поезда, припрячу передатчик и вернусь. Если на прослушке сидят грамотные слухачи, то поймут, что передача ведется в движении. Пока то да се, я уже буду во Львове. А при необходимости позже вернусь за рацией.

– А это вариант! – обрадованно воскликнул Сергей. – Рацию они, конечно, засекут, не сразу, но запеленгуют. А вот что это за движущийся объект, поймут не скоро, и тем более так уж быстро не определить, что это за поезд и на каком перегоне или станции радист сошел.

– Еще предложения? Нет. Тогда остановимся на этом, – утвердил план Самойлов. – Выход в эфир в среду в 16:00. У тебя, Медведь, два дня на подготовку. А мы пока прощупаем подходы к лаборатории. Чем черт не шутит! Может, и найдем лазейку…

Ночью выпал снег, но к обеду растаял.

– Это что, вот такая зима? – недоумевал Федор. – Декабрь заканчивается, а я только сегодня увидел снег.

– Мог и вовсе не увидеть, – рассмеялся Сергей. – У вас-то снег рано ложится?

– Первый как раз на день рожденья деда – десятого сентября, а на октябрьские праздники уже морозы трещат. Стоп! – остановил товарища Федор возле афишной тумбы. – Смотри. С завтрашнего дня в театре опера Вагнера, главные партии исполняют певцы берлинской оперы. Завтра премьера. Уж ее-то Арсений Лесковский не пропустит.

– Возможно. Но как мы его узнаем? И Олега, как нарочно, нет. Он бы что-нибудь придумал.

– Старый планировал ближе к ночи вернуться. Зря он к лаборатории один пошел. Алексей же говорил, что к усадьбе три колючки путь преграждают. Это он увидел три, потому что их по пути трижды останавливал патруль. А минные полосы, а сигналки… Мало ли чего еще установлено… – сокрушался Федор. – И усадьба в лесу, а лес – мой дом родной. Мне надо было идти. Пусть не сегодня… завтра…

– Слушай, я вот что вспомнил, – оживился Сергей. – Дарья рассказывала, что Лесковского в театре видел Слуцкий, если мне память не изменяет, Богдан Самуилович. Может, сходим к Даше, узнаем, где этого Слуцкого найти? Поспрошаем, как выглядит Лесковский.

– Старый не одобрит нашу самодеятельность, – с сомнением произнес Федор. – Хотя… вдруг у Слуцкого есть фото, или он подробно опишет, как выглядит этот выродок… Идем, – согласился он.

До почтового отделения дошли за десять минут. Дарья за барьером была одна. На просьбу назвать адрес Слуцкого поначалу не соглашалась, но, взяв с парней слово, что они не причинят Богдану Самуиловичу ничего плохого, сообщила, предупредив, чтобы на нее не ссылались.

Профессор жил неподалеку. Дверь открыл сам. Недоверчиво оглядев непрошеных гостей, требовательно спросил:

– С чем пожаловали, молодые люди?

– У нас к вам дело, Богдан Самуилович. Но дело особое, и не хотелось бы о нем разговаривать перед дверью, – вкрадчиво произнес Сергей.

– Ах да, простите! Проходите! – широким жестом пригласил профессор. – Живу один, на беспорядок не обращайте внимания. Присаживайтесь. Я вас слушаю.

Сев на старый, скрипучий, обшитый кожей, уже местами потертой, диван, Сергей начал:

– Уж извините, Богдан Самуилович, я без предисловий, с вашего позволения…

– Валяйте. И попроще, не люблю я этого… «с вашего позволения». С чем пришли, молодые люди?

– Нам нужен Лесковский!

– Вот как? – удивился профессор. – Но у меня его нет!

– Да, конечно, – стушевался Сергей. – Нам известно, что вы с ним знакомы. Как он выглядит?

– Зачем вам этот подонок понадобился?

– Сказать не могу, но, поверьте, не чаи с ним распивать.

– Верю, потому что говор у вас, молодой человек, московский. Я-то знаю… – усмехнулся профессор. – А ты чего молчишь? – обернулся он к все так же стоявшему у двери Федору.

– А что говорить? Товарищ все сказал. Нам бы описание его… Каков он из себя?

– О! – поднял победно перст Богдан Самуилович. – А вы, мой молчаливый друг, из-за Урала, где-нибудь из Кемерова или Новосибирска. Так?

– Точно. Сибиряк я… из-под Новосибирска…

– Меня, брат, не проведешь. По говору любого определю, откуда он, – повеселел профессор. – А просьбу я вашу не забыл. Ну-ка, сибиряк, подай вон тот альбом, на шкафу.

Пролистнув несколько страниц, вытащил фотографию.

– Мы здесь после конференции. Год 1940-й. Лесковский вот он, слева пятый. Жучара еще тот был. А сейчас… С точностью утверждать не берусь, но поговаривают, что он приложил руку к расстрелу преподавателей университета в 1941 году, вернее, к составлению списков. Такой, как он, мог.

Внимательно вглядевшись в лицо, запоминая, Федор спросил:

– Вы не могли бы нам ее дать? Очень нужно.

– Дам, коли нужно.

Профессор подошел к окну, взял с подоконника ножницы и осторожно разрезал ими фотографию. Подал только то, что от нее осталось.

– Вот Лесковский. Остальные же вам не нужны? Так? Вы парни хорошие, но осторожность не помешает, – произнес Богдан Самуилович многозначительно. – А теперь предлагаю чайку за знакомство. Спиртного нет, а чай хороший, травяной, сам летом собирал и сушил.