О Христе по-другому. Подлинный смысл Страстей Христовых

«Конечно, внутренняя душа не остается в неведении о том, что она уже ничего не может прибавить к Вашему бесконечному счастью. И все же в эти благодатные моменты всё происходит так, как если бы она и в самом деле дарила Вам счастье. Она при этом вкушает не только собственную радость, но и Вашу радость, ту, которой чувствует себя причиной. Никаким сравнением не передать, что можно ощущать такое счастье… И радость внутренней души не проходит. Она не иссякает. Чем больше она отдает Богу, тем больше ее Бог отдает ей. Он, Сам, оказывается неисчерпаемым источником любви. Чем больше Он утоляет жажду, тем больше наполняет сердце, и именно это переполняет радостью Его супругу».

Первая фраза («Конечно, внутренняя душа не остается в неведении…») соответствует официальному богословию, чего и следовало ожидать. А затем описывается то, что автор чувствует, что проживает сам. Свидетельствуют об этом и эти строки:

«Это предельная близость; это совершенное общение и общность, это слияние без смешения и путаницы. Мы — это Он, и Он равен Себе. Мы становимся всем тем, чем является Он. У нас есть все то, чем обладает Он. Мы Его знаем, мы Его почти видим. Мы Его обоняем, пробуем на вкус, наслаждаемся, живем Им, умираем с Ним».

Но он также признает:

«Многие души, даже благочестивые, не понимают порывов внутренней души… Это случается редко. А идеал, соединение спекулятивной науки и опытного, личного знания, встречается еще реже»[270]. Аббат Делаж приводит затем в пример святого Иоанна Креста (а не Фому Аквинского).

Но если наша любовь может дать сколько-то счастья Богу, то это лишь потому, и Робер де Ланжеак это отлично понял, что наша способность любить Бога происходит от Самого Бога: «Любовь, которую эти внутренние души испытывают к Богу, не похожа на чувства человеческих сердец, пусть даже самые чистые и законные. Она не от природы, а совсем иного порядка. Она от Неба, она исходит из Вашего Сердца, она сотворенное участие в той любви, которую Вы испытываете к Самому Себе…»

Жан де Сен-Самосон (1571–1636), слепой кармелитский монах, диктовал свои тексты, отсюда это пристрастие к длинным предложениям, перескакивающим с одного на другое, так что порой мысль теряет нить. Вот как он пережил одновременно оба эти момента, счастье быть любимым и счастье любить:

«Здесь борются эти духи друг с другом в их взаимной любви, сверкая несравненно, исключительно ради удовольствия и удовлетворения друг друга; так эти влюбленные духи не желают прекратить свою взаимную битву, божественные лобзания любви, пока слабейший из них, будучи побежденным в этой любовной битве, не почувствует и не увидит, как он пал необоримо в бесконечную огромность своего вечного Объекта. Там, видя, как со всех сторон его окружают и обступают все божественные качества, он ныряет туда, теряется там, наполняется радостью и весельем, превосходящими человеческое понимание»[271].

Тот же опыт мы находим и у Марии Воплощения (1599–1672)[272].

Эту любовь, идущую от Самого Бога, Бог может у нас внезапно отнять, саму эту способность Его любить, отнять резко, без предупреждения и объяснения, если сочтет это благом для нас. Мы вскоре это увидим.

Те, кого Бог пригласил на этот уровень, вскоре незамедлительно продолжат возрастать в любви все больше и больше.

Время страдания

Сразу стоит пояснить, что я считаю давно пройденным этапом все попытки рассматривать мистические страдания лишь как патологические феномены. Патология, конечно, тоже встречается; и в этом одна из главных трудностей изучения всех этих мистических случаев. Тут необходимо сотрудничество психологов, психиатров, неврологов. Примером взвешенного научного анализа сложного комплекса всех этих проблем может служить книга Герберта Терстона[273], например, или разные работы Иоахима Буфле[274]. Мы не будем обсуждать все это здесь, поскольку это не предмет исследования в данной книге, я лишь приведу здесь те случаи, которые мне представляются серьезными. Конечно, подлинность самих феноменов не исключает при этом того момента, что они могут отражаться в человеческом сознании, во всей его сложности, и делать его еще более уязвимым. То, что до появления в человеческой жизни подобных феноменов казалось «нормальным» и уравновешенным, уже не кажется таким после. Подлинные мистические феномены вполне могут уживаться с элементами патологии.

Прежде чем двинуться дальше, я должен все же признаться вам, что при изучении этих свидетельств мы столкнемся с еще одной крупной проблемой, относящейся к тому богословию, которое я отстаиваю и считаю лучшим, единственным и истинным: почти все примеры святых, носящих стигматы, которые я буду приводить, выражены на языке того богословия, которое у меня вызывает отвращение, потому что оно делает из Бога какого-то страшного монстра.

Это язык того времени, и легко понять, что мистики сами использовали его непреднамеренно, поскольку они не богословствовали и не теоретизировали, а говорили о своем опыте.