О крокодилах в России. Очерки из истории заимствований и эк­зотизмов

В истории европейской культуры доктринальное осуждение «любопытства» принято связывать с отцами церкви: авторитетные рассуждения о гордыне познания и вреде всеведения встречаются у Августина, Иеронима, Григория. Афористически выразительное определение цели духовного учения как воспламенения любви, а не изощрения любопытства принадлежит Бернарду Клервосскому: «Doctrina spiritus non curiositatem acuit, sed caritatem accendit»[71]. Страсть к познанию, как о том свидетельствует библейская исто рия грехопадения, равнозначна неконтролируемой похоти, ведя к самозабвению и гибельному ослушанию. Более того: любопытство чревато еретическим соблазном постичь тайны мира (

arcana mundi), минуя опыт церкви — путем магических и оккультных деяний[72]. Но истоки теологической неприязни к любопытству восходят к до христианским временам. Аристотель истолковывал удивление (Θαυημα) как начало философствования, а стремление к познанию — как свойственное человеку по природе (Metaph. 982b10–20, 982а8-25). Однако, стремление к философскому

познанию при этом необходимо уметь отличать от хлопотливого вопрошания о разнообразии вещей. Противопоставление поиска истины бестолковому интересу к разным вещам выражалось греческими словами, которые позднее будут равно переводиться на латынь как curiositas, — это и «околоделание» (περιεργια), и «разнозаботливость» (πολυπραγμοσύνη). Сосредоточенное удивление философа не схоже с желания ми любопытствующего невежи[73]. Доводы античных и христианских авторов, порицавших любопытство как препятствие к подлинному знанию и/или как пагубную гордыню, нашли свое продолжение в рассуждениях Эразма, Паскаля, Декарта, Монтеня

[74]. В более близкие к нам времена Хайдеггер также усматривал в любопытстве (Neugier) — наряду с «болтовней» (Gerede

) и «двусмысленностью» (Zweideutigkeit) — эпистемологически предосудительное «падение» (Verfallen): неподлинность публичного «бытия-в-мире»[75].