Обет мести. Ратник Михаила Святого

Преграда помехой не стала. Подсадили двоих, обученные ребята споро перемахнули через тын, и тяжелая створка слегка приоткрылась.

– Вояки! – горячо и радостно шепнул Осип Ивану на ухо. – Ни собак, ни дежурных! Вино жрут, слышь, как песни орут?!

Действительно, в одной избе слышался гомон нетрезвых голосов и в замерзшем слюдяном окне мелькали тени. Из трубы заметным белым дыханием выходил дым вперемешку с теплом жилища. Дом топился по-белому, значит, принадлежал не простому лапотнику.

Ни людей, ни лошадей во дворе не было. Пустые сани и повозки стояли в беспорядке.

– Вход перенять! Яков – на крышу! Заткнешь им трубу, когда мы готовы будем. Выкурим, как хоря из норы, никуда они не денутся.

– Может, сразу дверь подпереть да петуха красного пустить?

– А полон? Вдруг они там? Нет, братцы! У дверей встретим. В окно никто не пролезет, кучей у них не получится. Кто будет сдаваться – вязать! Встали по местам!

Иван взвел полюбившийся ему самострел и вложил тяжелую стрелу. Теперь и колонтарь с кольчугой не спасут, если кто попробует в бронях прорваться через тверичей.

Но все началось не так, как замыслил десятник. Из полумрака жилища на свежий воздух вывалился молодчик и прямо у двери вознамерился справить малую нужду. За ним второй. Тверичей они сразу не заметили.

Дальнейшее заняло считаные мгновения. Обоих оглоушили рукоятями сабель, заткнули рты и волоком оттащили за конюшню. Порты обоих сползли, ляжки матово засветились на белом фоне. Голыми задами посадили в сугроб, но, видя перед носом холодные острия кинжалов, пленники даже не пытались шевельнуться.

– Сидим тихо – будем жить! – еле слышно произнес Иван. – Где пленные?

– В ко-ко-конюшне, – заикаясь то ли от страха, то ли с перепоя, ответил один. И робко попросил: – Штаны взденьте, яйца отвалятся…

– Я б тебе их отрубил напрочь, чтоб род свой больше не позорил, – совершенно искренне ответил десятник, но все же разрешил встать и утеплить мужские достоинства. – Охрана в конюшне есть?

– Нету. В избе все.

– Сколь вас всего?

– Че-четырнадцать.

– Связать! Дверь в избе подпереть на кол, чтоб никто не вырвался. Семеро туда, Алексий со мной.

Двое бегом бросились к конюшне, распахнули дверь, в нос ударил запах навоза, лошадей и едва заметного тепла.

– Семен! Братцы! Тихо лежим, свои! Это я, Иван!!

В копешке сена зашевелилось несколько тел. Алексей высек искру и раздул трут. В свете ярко запылавшего пука травы тверичи увидели нескольких связанных по рукам и ногам бывших гостей их князя.

Острые лезвия быстро разрезали путы, но потребовалось какое-то время, чтобы новгородцы смогли встать на затекшие и замерзшие ноги.

– Саблю мне!! – жарко выдохнул Семен. – Рубить всех!!

– Не хочешь дознаться, кто такие, да княжьему наместнику на суд свести? – строго спросил Иван и наткнулся на бешеный блеск зрачков.

– Тут тебе не Тверь!! Сам судить буду! Ты мне их только взять помоги!

Десятник усмехнулся. Рубить головы плененным, в его понятии, было недостойно чести воина.

– Не лезь ты, боярин, не ровен час еще сам под удар попадешь. Не отошел еще от пут толком. С теми, что в избе сейчас, мои молодцы разделаются. Но те двое, что за конюшней лежат, – не замай! Я их лично отцу твоему передам, слышишь?! Чтоб они рассказали, как это сына его без крови и потерь каких-то полтора десятка конных повязать сумели на льду открытом…

И чувствуя, что старая неприязнь опять прет наружу, шагнул на снег.

– Яшка!!! Давай!!

Сидевший на крыше с готовностью засунул в трубу плотный пук прихваченной с земли соломы, после чего лихо скатился вниз на подмогу своим.

В избе не сразу поняли, что произошло. Несколько раз тяжело стукнули в подпертую дверь, пытаясь открыть ее то плечом, то топором. Гомон становился все громче и громче.

Иван подскочил к оконцу, выдавил слюду локтем. Крикнул, держась так, чтобы не поразила пущенная изнутри стрела:

– Эй вы, душегубы!! Все оружие немедля через окно на волю! Иначе запалим избу! Вас там двенадцать, чтоб и сабель было не мене! Пошли!!!

Но внутри не поспешили выполнить приказ. В дверь забухали еще сильнее, пытаясь прорубиться. Иван уловил в окне чью-то фигуру и почти в упор спустил самострел. Раненый заорал благим матом.

– Обложить соломой! Вздуть огонь! – зычным голосом скомандовал десятник. Его услышали все, изнутри донеслось:

– Не жгите, не жгите!!! Сдаемся!!!

В узкое оконце торопливо полетели сабли, секиры, кистень, ножи, луки. Залить огонь в печи не догадался никто, кашель перемежался с проклятиями, дым валил из всех щелей. Но дело уже было сделано.

– Выходить по одному и только по моей команде! Руки за головой! Кто нарушит – бью стрелой без предупреждения! Первый – пошел!!!

Бревно, подпиравшее дверь, отлетело в сторону. Арбалет и несколько луков были направлены на выход. Новгородцы разобрали выброшенное оружие, присоединились к тверичам. Семен уже спокойно наблюдал за тем, как ушкуйники трусливо выбирались наружу и становились в ряд. То ли гнев его поутих, то ли вспомнилось, что негоже боярину бить безоружного.