Обманутая, но торжествующая Клио

Публикация "Акта" заставила исследователей еще раз вернуться к анализу книги Вальтера Скотта и имевшихся на ней записей. Эту работу проделала Т.И.Краснобородько[353]. Она принесла ошеломляющие, но уже, в принципе, ожидаемые результаты. Во-первых, оказалось, что оборванные края книги показали не ее ветхость: достаточно плотная и прочная бумага была специально оборвана, чтобы продемонстрировать растрепанность. Во-вторых, владельческая надпись, приписываемая Пушкину ("St. Pet." и подпись — "Александр Пушкин"), не имеет аналогов во всех известных подлинных надписях поэта на книгах: он никогда не обозначал места приобретения книг, никогда не сокращал таким образом написания Санкт-Петербурга, всего лишь однажды, в лицейский период своей жизни, подписал книгу так же, как в нашем случае. В-третьих, не имеет аналогов среди пушкинских автографов на книгах и его дарительная надпись ("Ал. Ал. Раменскому" и "Александр Пушкин", разделенная стихотворными строками "Как счастлив я, когда могу покинуть…"): сокращенное написание имени и отчества Раменского "в принципе невозможно для человека, воспитанного в культурных традициях пушкинского времени, потому что противоречит элементарным этикетным требованиям", четверостишие из первоначального замысла "Русалки" Пушкин мог написать только в альбоме, поскольку никогда не смешивал жанры книжного и альбомного посвящений. В-четвертых, для Пушкина, как и для людей его круга, в принципе не свойственно написание слова "счастлив" через "сч": во всех случаях поэт употребляет форму "щастлив". Наконец, в-пятых, пушкинские надписи на книге Вальтера Скотта "сделаны на титульном листе, тогда как поэт всегда подписывал книги либо на обложке (лицевая или оборотная сторона), либо на шмуцтитуле, всегда обходя печатный текст".

Но как же быть тогда с почерком поэта, неужели фальсификатор смог настолько блестяще подделать почерк, что ввел в заблуждение таких текстологов, как Цявловская и Бонди? Краснобородько и на этот вопрос дает убедительный ответ. Оказывается, источником пушкинских "автографов" стал пушкинский том "Литературного наследства", вышедший в свет в 1934 г. Именно там дано факсимиле чернового автографа строфы из девятой главы "Евгения Онегина" "Одну Россию в мире видя…", скопированного фальсификатором. Именно там воспроизведены из одной из рабочих тетрадей поэта рисунки весов и виселицы с казненными декабристами. Именно там помещены два плана, составленные Пушкиным в процессе подготовки "Истории Петра" и "Истории Пугачева". Именно в этом томе "Литературного наследства" содержались и другие материалы, использованные фальсификатором.

Продолжим и мы исследование документов, связанных с родом Раменских. Поскольку "Акт", опубликованный в "Новом мире", является центральным в повествовании о роде, сосредоточим свое внимание именно на нем и начнем анализ с языка помещенных в нем материалов. Даже неискушенному читателю он просто режет слух. В своем письме к А.Д.Раменскому Болотов говорит языком, совершенно немыслимым для людей XVIII столетия. Вот некоторые образчики такого языка, ставшие стандартными лишь в XX столетии: "в какой-то мере", "дневниковые записи", "грандиозное издание", "глубокоуважаемый". Особо замечательна его рекомендация Раменскому собирать "сведения о погоде", что для XVIII в. звучит почти как "информация о гидрометеоусловиях". Похожий язык мы видим и в письме Новикова к А.Д.Раменскому, где употребляются выражения типа "большинство помещиков", "далекая юность", "существующие системы". Замечательно предложение Радищева в его письме к Алексею Раменскому напомнить Екатерине II о заслугах одного из представителей рода "в вопросах казачества". Пушкин в письме, приведенном в "Акте", употребляет выражение "семейные архивы", получившее распространение лишь с середины XIX в., его сын Александр и вовсе употребляет слово "реликвии", ставшее известным в XX в.

Таким образом, уже язык документов XVII–XIX вв., приведенных в "Акте", вызывает подозрения. Эти подозрения превращаются в уверенность при анализе исторических реалий "Акта" и помещенных в нем текстов документов. Прежде всего, в ближайшем и отдаленном окружении Болотова, Новикова, Радищева, декабристов, Пушкина, Карамзина, Ленина и проч. мы не встречаем никаких Раменских. Не существует и летописей, которые бы повествовали о неких книгописцах, дипломатах и военных по фамилии Раменские. Совершенно фантастически звучит, например, рассказ о спасении Раменскими Марфы Посадницы. Приведенные в нем факты воистину предоставляли бы неоценимую услугу для близкого, как повествует "Акт", к Раменским Карамзина, который на рубеже XVIII–XIX вв. собирал исторические материалы о Марфе Посаднице. На их основе он опубликовал историческую повесть[354]. В "Истории государства Российского" Карамзин, которому, согласно "Акту", в сборе исторических документов так деятельно помогали Раменские, ни слова не говорит о воспоминаниях одного из Раменских, где были помещены столь живописные подробности судьбы Марфы Посадницы.