Обретение мужества

Опытный земледелец, кто, как не он, должен был протянуть руку неопытному Виталию, ощутив в его идее рациональное зерно? Да он, собственно, и помогал поначалу, Иван Степанович, а точнее сказать, не мешал, поглядывая хотя и заинтересованно, но со стороны — что-то там у приезжего чудака выйдет? Но жила в Иване Степановиче какая-то недобрая хмурая настороженность, которая и позволила ему заявить па суде вполне определенно по поводу пастуховских затей. «...Есть у Пастухова один недочет, больно уж торопится он вперед людей проскочить, пролезть...» И потом, когда пытается Пастухов разоблачить негодяя, из-за которого покончила с собой хорошая девушка, а происходит это в канун колхозного юбилея, у Ивана Степановича одно на уме: «Загубили юбилей!.. В районных организациях какая была дана установка? Чтобы мы подошли к юбилею без пятнышка!... А тут не пятнышко, а целая клякса! Наладили счастливую жизнь — девчонки под поезд кидаются!» Вот она чем обернулась, недобрая эта настороженность по отношению к тем, кто торопится «вперед пролезть»: не только спокойно наблюдать, как беспомощно барахтается Пастухов, оказался способным Иван Степанович, но и покрыть, оставить безнаказанным мерзавца и преступника. А ведь он все понимает, и Игорь Тимофеевич этот самый ему глубоко противен, но нет — «целая клякса будет» — это оказалось сильнее! И если мы осуждаем Пастухова — справедливо осуждаем, то как забыть о тяжкой вине Ивана Степановича и тех, кто стоит за ним?

И потом, не только ведь упреков достойны и Виталий Пастухов, и Юрий Деточкин. Потому что самоотверженность и готовность принять удары ради торжества справедливости уже сами по себе заслуживают уважения. И трезво отдавая себе отчет во всех слабостях Виталия Пастухова и ему подобных, нужно помнить и о том, что они оставят свой след в сердцах людей, их окружавших, непременно оставят Вот заключительный эпизод «Разорванного рубля» — выступление активистки Маруеи Лебедевой на колхозном собрании:

«Пока я над Пастуховым кудахтала, оказалось, что он меня перевоспитал больше, чем я его. Ровно я возле него воскресла... Да если бы не он, разве встала бы я перед вами да осмелилась сказать это?» И она «задохнулась от волнения, и тут, хотите верьте, хотите — нет, в зале захлопали. Сперва захлопал кто-то один в первом ряду, потом другой, потом хлопали все».

Слабость антоновской повести в том, что эпизод этот как бы несколько повисает в воздухе. Понятно, что в Марусе Лебедевой многое изменилось под влиянием Пастухова. Но как, когда началось это внутреннее движение — не узнаешь из повести, а очень хотелось бы узнать, ощутить хотя бы по штриху, по намеку В результате то обстоятельство, что именно она выступила с речью на собрании, для меня, читателя, не менее неожиданно, чем для колхозников. И все же вместе с колхозниками я готов аплодировать ей. Ибо по сути, по настрою своему эпизод жизненно верен — при том что в повести психологически мотивирован слабо.

Да, даже такой Пастухов, неудачливый и не сумевший сделать свое дело, завоевал одну человеческую душу — да нет, кажется, не одну Так что же может принести эта человеческая искренность и чистота, помноженная на умение до конца отстаивать свои, наши общие идеалы, до конца драться за свою, нашу общую правоту!

Куда девалась та отвага, 

тот всероссийский политес, 

когда ты с тоненькою шпагой 

на ядра вражеские лез?

писал Ярослав Смеляков.

Человек, лезущий с тоненькой шпагой на вражеские ядра, всегда, во все времена был и будет прекрасен. Но если в праведном твоем бою за доброту, за нового человека под руками у тебя пушки, да калибром покрупнее, чем у противника, — твой долг и обязанность перед обществом научиться из них стрелять.

Будьте немного Светловым

1

Пьеса Володина «Старшая сестра» через несколько лет после ее прекрасной постановки на сцене Большого драматического театра в Ленинграде экранирована режиссером Г. Натансоном. Признаться, я шел на фильм с некоторой опаской. Время как-то очень уплотнилось, и многие вещи, еще вчера вызывавшие бурные споры, оказываются сегодня столь безнадежно устаревшими, что и понять, и припомнить иной раз трудно, из-за чего разгорался сыр-бор. Зато как знаменательны бывают те редкие случаи, когда убеждаешься, что вещь осталась, живет по своим внутренним законам, и дела ей нет до того, шумят или не шумят вокруг нее критические баталии. Такое ощущение остается от «Старшей сестры». История о том, как молодая женщина, учетчица Надя Резаева отказалась от призвания ради своих близких, как призвание все же, пусть с опозданием, взяло свое, и Надя стала актрисой, — история эта волнует и сейчас. Причем, лично для меня пьеса повернулась новой, во всяком случае, не очень примеченной прежде гранью.