Очерки Фонтанки. Из истории петербургской культуры

После того, как Чюрлёнис все же пришел к Добужинскому, он очень скоро освоился там и стал часто бывать к их взаимному удовольствию.

Добужинский прекрасно чувствовал музыку, в его записках постоянно встречаются музыкальные эпитеты. И, конечно, связь Чюрлёниса с музыкой, попытки его как-то соединить звуковое и зрительное мировосприятие, не могли оставить его равнодушным.

Сам же Чюрлёнис, в своем письме невесте 11 октября 1908 года, рассказывал: «Зашел я к Добужинскому. Это очень молодой „джентльмен“ с прекрасной внешностью и чудесный человек. Говорит он немного, но „с толком и расстановкой“. Он посоветовал мне обосноваться и остаться в Питере. По его словам, здесь в среде художников много разных обществ и кружков. Мне нужно выбрать себе что-нибудь по вкусу. Существует общество и у композиторов. Каждые две недели для подлинных ценителей музыки оно устраивает вечера, на которых исполняются произведения неизвестных, но талантливых композиторов и делают другие подобного рода штучки. Я ушел от Добужинского совершенно заполненным. Обрати внимание на то, что все это произошло в первый день моего пребывания здесь»[263].

«Жить Чюрлёнис устроился на Вознесенском проспекте, – продолжает Добужинский, – напротив Александровского рынка, между Фонтанкой и Садовой»[264]

.

«Петербург того времени нельзя себе представить без Александровского рынка, – пишут краеведы Д. Засосов и В. Пызин. – Он занимал неправильный четырехугольник: Садовая – Вознесенский проспект – Фонтанка – Малков переулок… Это был замечательный, единственный в своем роде, торговый конгломерат – сотни разнообразных магазинов, лавочек, ларьков и открытых площадок… Вдоль магазинов по Садовой и Вознесенскому над тротуарами шла крытая железная галерейка на чугунных столбиках, чтобы и в ненастную погоду прохожие могли бы внимательно и не торопясь разглядывать выставленные на витринах товары.

Под магазинами, выходившими на Вознесенский проспект, были подвалы, в которых торговали известные петербургские букинисты. Никаких вывесок, даже окон на улицу не было, у входа в подвал лежала связка старых книг – символ их товара. Покупатель спускался вниз по узкой каменной лесенке и там мог найти редчайшие издания по любым вопросам… Букинисты были серьезны, полны достоинства, неторопливы, неразговорчивы…

…На углу Фонтанки и Вознесенского находился большой магазин с конной сбруей, дугами, седлами и пр.

По Фонтанке шли лавки с кожевенным товаром…»[265]

.

Такова была городская среда возле дома, где остановился Чюрлёнис.

М. Чюрлёнис. Соната моря

«Комнату, – отмечает Добужинский, – узкую и темную, он снял в бедной квартире, где постоянно шумели дети и пахло кухней. Здесь я впервые познакомился с его фантазией. В этой крохотной темной комнатушке на бумаге, кнопками прикрепленной к стене, он кончал в те дни поэтичнейшую „Сонату моря“»…[266]

«Я был у Добужинского еще раз, – пишет Чюрлёнис невесте 17 октября. – Сегодня Добужинский был у меня. Жаль, что ты не видела, как он восторгался. Ведь он человек довольно сдержанный, а тут, разглядывая картины, совсем растаял… Задержался он довольно долго…». И в том же письме – обратный адрес: Петербург, Вознесенский, 51, кв. 102[267].

Дом № 51 по Вознесенскому проспекту

«О картинах Чюрлёниса, – продолжает Добужинский, – я рассказал своим друзьям. Они очень заинтересовались творчеством художника, и вскоре А. Бенуа, Сомов, Лансере, Бакст и Сергей Маковский [редактор журнала «Аполлон»] пришли посмотреть все то, что привез с собой Чюрлёнис. Сам он на эту встречу не пришел – ему было не по себе говорить о своих работах с такими известными художниками, и мы условились, что картины покажу я сам. Маковский в то время собирался организовать большую выставку. Картины Чюрлениса произвели на нас всех очень сильное впечатление, и было немедленно решено пригласить его участвовать в этой выставке»[268].

Решение принять участие в выставке далось художнику непросто: он искренне радуется восторженной реакции на свое творчество того, кого сам считает «метром», но после первых эмоций – снова сомнения в уровне собственного мастерства. В письме к брату Чюрлёнис сообщает: «В январе я буду здесь участвовать на выставке. Этот факт меня смешит, потому что до сих пор я еще не привык принимать себя всерьез»[269].

А между тем весь смысл своей жизни Чюрлёнис видел именно в деятельности как художника и музыканта.