Очерки Фонтанки. Из истории петербургской культуры

Между тем появление «Славянской картины» на русском языке, которая показала знакомство автора с историческими источниками, русской археологией, обратило на себя внимание московских ученых. В Обществе истории и древностей российских, существовавшем при Московском университете, был поднят вопрос об избрании ее в почетные члены. Избрание состоялось на заседании 16 октября 1825 года. В следующем году она была избрана почетным членом и Общества любителей Российской словесности.

События 14 декабря 1825 года сразу же сказались в Москве. С разных сторон приходили слухи о новых арестах лиц, прямо или косвенно связанных с делом декабристов. Из салона княгини Волконской исчезли многие посетители, в том числе Кюхельбекер, который был задержан в Варшаве. Князь Одоевский из боязни, чтобы не приписывали политических целей собраниям, происходившим в его доме, созвал своих приятелей, публично сжег в камине устав и протоколы Общества любомудрия и объявил заседания закрытыми. Мера эта была далеко не лишняя уже потому, что весь кружок тогдашней московской молодежи считался подозрительным, и, несмотря на отсутствие улик, многие долго оставались на замечании у полиции. Даже литературная деятельность в это время была для них небезопасна и могла навлечь обвинения в неблагонадежности.

Зима 1826/27 годов оказалась памятной москвичам присутствием в первопрестольной двух великих поэтов. Из Одессы приехал Адам Мицкевич и встретил самый радушный прием московского общества. Знаменитый польский поэт находился в Москве в почетной ссылке, без права возвращения домой. У Зинаиды Волконской он был в числе любимых и самых почетных гостей. Она не только относилась к нему с неизменным участием, но ценила его как человека и великого поэта.

В отрывке, написанном на французском языке, под заглавием «Портрет Мицкевича» княгиня Волконская представила опоэтизированный образ поэта «с его печалью, сердцем отзывчивым на все прекрасное, с его стремлением к правде и любовью к родине и даром импровизации. Поэт лесов обращался ровно ко всем, во всех видел братьев». Этот же отрывок в переводе на русский язык под заглавием «Портрет» напечатали в альманахе «Денница» в 1830 году. Мицкевич относился к Волконской с тем же восторженным поклонением, которое вдохновляло и наших поэтов, посвящавших ей свои стихи.

А 8 сентября 1826 года приехал в Москву Пушкин, вызванный Николаем I. Пушкин остановился у Соболевского, с которым находился в близких приятельских отношениях. Соболевский ввел Пушкина в дом Волконской, которая очаровала поэта своей красотой, умом и любезностью и в тот же день пригласила его к себе на вечер.

П. А. Вяземский описал первую встречу Пушкина с Волконской: «Помнится и слышится еще, как она в присутствии Пушкина и в первый день знакомства с ним пропела элегию его, положенную на музыку Геништою:

Погасло дневное светило,На море синее вечерний пал туман.

Пушкин был живо тронут этим обольщением тонкого и художественного кокетства…»[60].

Лестный прием княгиней Волконской был началом оваций знаменитому русскому поэту со стороны москвичей.

24 октября, перед отъездом Пушкина из Москвы, был устроен в его честь литературный обед, на котором, кроме него, присутствовали Мицкевич, Баратынский, Веневитинов, Хомяков, Киреевский, Раич, Погодин, Соболевский и кн. Вяземский. Всем было предложено несколько тем для импровизаций, и пальма первенства осталась за Мицкевичем, который для своих друзей, не знавших по-польски, импровизировал французской прозой. В его импровизации, свидетельствовал Вяземский, были мысль, чувство, картины и поэтические выражения. Можно было думать, что он читает наизусть поэму, им уже написанную.

Мицкевич подарил Волконской собрание «Крымских сонетов» с посвящением ей, которое сам перевел для нее на французский язык. Здесь написал он одно из лучших своих стихотворений – «На греческую комнату. В доме княгини Зинаиды Волконской в Москве»:

…Весь древний мир восстал здесь из былогоПо слову Красоты, хоть и не ожил снова.Мир мозаичный весь! В нем каждая частицаВеличья памятник, искусство в ней таится.Тут не решаешься на камень ставить ногу —Глядит с него лицо языческого бога.Стыдясь за свой позор, гневливо он взираетНа тех, кто древнее величье попирает,И снова прячется во мраморное лоно,Откуда был добыт резцом во время оно.