Очерки Петербургской мифологии, или Мы и городской фольклор

С формированием и совершенствованием наследственного права рыцарские замки, переходя из поколения в поколение в другие руки, тем не менее всегда оставались в фамильной собственности одного рода: при этом домашний культ предков возводился в наивысшую степень. Такая семейная добродетель, как жизнь по заветам отцов и дедов, считалась одной из главных. С языческих времен потомки верили, что предки способны влиять на их жизнь. Умерших хоронили тут же в замках, погребая в подполье или замуровывая в стенах, им поклонялись как домашним богам, и всякое проявление памяти о них воскрешало и оживляло их в сознании живущих. Пятна на каменных плитах пола воспринимались их следами, шум ветра в оконных и дверных проемах – их голосами, движущиеся тени от пробежавших домашних животных – их призраками. Души умерших становились властителями дум живущих.

Проходили столетия, память об ушедших в иной мир ослабевала, их подвиги со временем выглядели менее значительными, а имена забывались. И некогда правдоподобные легенды о них превращались в мифы, мало чем похожие на конкретные события давно канувших в Лету веков.

Мифы и легенды, являясь, казалось бы, весьма схожими плодами общей низовой культуры, на самом деле разнятся по самой сути своей. Древнегреческие мифы об олимпийских Богах имеют отношение к реальности исключительно потому, что гора Олимп в Греции действительно существует и только потому, что она является самой высокой вершиной в стране, около 3000 метров над уровнем моря. Это позволило древним грекам превратить Олимп в синоним неба и поселить там верховного небожителя Зевса со всем его олимпийским окружением. Все остальное – гениальный вымысел, красивая сказка, зрелый плод богатого воображения, еще неиспорченного цивилизацией, целомудренного человечества. Причем откровенный, но все-таки более или менее правдоподобный вымысел о богах, в точности созданных по образу и подобию человека, умело переплетался с архаичными народными сказками, герои которых – волшебники, циклопы, сфинксы, кентавры и прочие досужие выдумки первобытных людей, согласно законам природы, не могли существовать по определению. Вот почему так трудно обнаружить границу между мифом и сказкой. Иногда дефиниция того или иного повествования может быть как той, так и другой.

Другое дело – легенды. В их основе всегда лежат не выдуманные, а подлинные события реальной истории. Но и легендам свойственно с течением Времени трансформироваться в мифы, в реальность событийной основы которых трудно поверить. Правда, для этого Время должно быть долгим, очень долгим. Вот почему в Петербурге, городе непростительно юном по сравнению с другими крупными городами Европы, мифов как таковых практически нет, хотя зерна общеевропейской цивилизации упали в исключительно благоприятную почву жадной до всего нового петербургской культуры и проросли яркими цветами городской мифологии. Целые циклы легенд о таинственных подземных ходах, мистических призраках и фантастических кладах украшают богатые арсеналы петербургского городского фольклора. И все они принципиально отличаются от средневековых мифов.

Напомним, Петербургу чуть более 300 лет. От первого петербуржца – Петра Великого – нас отделяет всего одиннадцать-двенадцать поколений. Если учесть, что одновременно в этом мире проживают три, а то и четыре поколения, то от основателя Петербурга до наших дней минуло всего лишь три-четыре поколенческих семейных цикла. Петербуржец середины XIX века, мысленно протянув руки влево и вправо, мог руками своих сыновей и внуков коснуться пальцев петербуржцев как начала XVIII, так и начала XXI века. Мы очень близкие родственники. Степень нашего родства обозначается весьма ограниченным количеством приставок «пра»: прадед, прапрадед, прапрапрадед… Мы посещаем своих предков на кладбищах в так называемые родительские дни и разговариваем с ними, как с живыми. Мы вспоминаем о них в дни их рождений. Их имена мы передаем детям. Многие свои поступки мы объясняем обычаями, завещанными нам нашими предками. Вот почему так отличается, например, средневековый рассказ о призраке отца Гамлета, талантливо описанный Шекспиром, от легенды о призраке Петра I, явившегося его правнуку Павлу I, которого в России, кстати, называли «Русским Гамлетом». Шекспировский призрак не более чем обобщенный художественный образ, метафора, аллегория, литературный прием, а призрак Петра конкретен, и появление его связано с конкретным событием петербургской истории – с выбором места установки будущего Медного всадника, памятника ни кому-нибудь, а именно ему – Петру I. И кому же, как не ему самому определить это место? Во всяком случае, так это виделось в низовой культуре. Это вполне согласуется с комментариями Библии. Ориентируясь на древние народные верования, они считают призраки «душами умерших людей, которые являются по временам, как тени и бывают видимы людьми» под влиянием «возбужденной фантазии».