Очерки теории идеологий

В заключение можно отметить, что на протяжении XIX–XX веков власть все более идеологизировалась, что нашло выражение в двух обобщенных формах: поиск массовой общественной поддержки и публичное анонсирование политических программ. Этот процесс получил свое очевидное институциональное выражение. На сегодняшний день правительственный курс опирается на результаты, пришедшие с избирательных участков (неважно, получены эти результаты корректно или нет), а не на суверенную власть как таковую (даже если сувереном является народ), а значит, политический курс есть результат определенного широкого консенсуса, выраженного в очевидных политических дискурсах. Кроме того, меняется сам характер парламентского доверия к правительству. Если ранее такое доверие было следствием правительственных действий, то в течение XIX–XX веков подобное доверие все более стало опираться на политическую программу, предварительно выработанную для завоевания политической власти, что очевидно выходит за рамки классического конституционализма. При этом в публичном пространстве спор ведется не столько о конкретных механизмах осуществления правительственного курса (они во многом универсальны), сколько о способности наметить более привлекательную политическую (точнее, идеологическую) перспективу жизни общества.

В этих условиях значение идеологического дискурса (а не брендов-однодневок) становится фундаментальным. Поддержку получает тот, кто может представить свою идеологическую позицию как устремление большинства. В этом смысле знаменитый лозунг о «конце идеологии» сам может быть интерпретирован как попытка ценностного (т. е. идеологического) обоснования господства тех или иных политических акторов на основе экспертного прагматического знания, а не политического мировоззрения. Ибо совершенно непонятно, почему мы должны доверять квалификации больше, чем убеждениям, если только не подразумевается, что квалификация предполагает наличие тех или иных убеждений или даже отождествляется с последними.

2. Идеология и история

Идеологии можно рассматривать как когнитивные механизмы и одновременно когнитивные фильтры политического мировоззрения. Именно поэтому можно утверждать, что пока в политике существует процесс легитимации, идеологии будут иметь значение. Поэтому идеологию как таковую можно признать одной из значимых структур познания. В связи с этим знаменитый лозунг о конце идеологий можно трактовать как свидетельство определенного структурного кризиса процесса познания как такового, который человечество переживает на рубеже тысячелетий.

Идеологии не исчезают и не исчезнут. Мировоззренческие столкновения по поводу глобализации и цивилизационных различий являются неоспоримым доказательством «живучести» идеологий, которые по-прежнему притязают на всеобщее ценностное объяснение мира политики (и не только ее). Однако исследование идеологий становится все более сложным и изощренным процессом. «Чистого» концептуального анализа идеологий уже недостаточно. Критическая рефлексия последних требует их контекстуального анализа. Одним из наиболее очевидных контекстов развития идеологий является контекст исторический. Именно он позволяет лучше понять внутренние (и внешние) противоречия, непоследовательности и слабости идеологий, что, на мой взгляд, гораздо важнее для научного познания, нежели обнаружение единства и преемственности.

Идеология в контексте истории или в контексте историографии?

Ретроспективный исторический анализ развития идей – очень распространенное и давнее явление, имеющее солидный академический послужной список. Достаточно вспомнить получившее широкое распространение еще в XIX веке направление Geistgeschichte (духовная история), в русле которого работали многие известные представители немецкой академической науки[65]. Однако развитие этого направления интеллектуальной истории продемонстрировало, что существование некоей независимой внешней точки наблюдения за идейным прошлым – не более чем иллюзия, так как историки оказываются втянутыми в те или иные языковые игры, имеющие в современной политической науке имя идеологий.