Одесса — Париж — Москва. Воспоминания художника

Мне показалось, что в этот момент что-то сжимало ему горло.

— Реконструкция, друг мой, — добавил он, — ничего не поделаешь…

* * *

Он мне подарил книжку о Феофане Греке и сказал, что после Рублева это был второй замечательный мастер. Мне нравилось, что любовь к настенной старорусской живописи и иконе соединялась у него с преклонением перед импрессионистскими мастерами. Глаза его почти одинаково горели, когда он говорил о Феофане Греке и о Мане. И в его словах о них одинаково, со скрытой силой пылал грабаревский жар.

* * *

Как-то раз он мне бросил на ходу: «Читал вашу статью в „Литературке“. Она мне понравилась. Но… вы теперь на всю жизнь нажили двух врагов. Они вам будут мстить».

И потом, полушутя-полусерьезно, добавил:

— Мой совет: никогда не пишите о художниках, которые вам не нравятся… Пишите только о тех, которые вам нравятся.

Совет его я потом свято хранил и не жалею об этом.

Он великолепно знал всех художников своей эпохи. Умел о них живо и интересно рассказывать. Как-то, не замедляя шага, мы быстро дошли до конца Масловки и вернулись в городок художников. У дверей его квартиры я его спросил: «Игорь Эммануилович, вы Костанди хорошо знали?»

— Как же, великолепно знал. Хороший колорист и прекрасный педагог.

* * *

Игорь Грабарь — один из первых русских художников, примкнувших к импрессионизму. В приемах и средствах выражения этой великой школы он почувствовал близкие его мироощущению принципы и всей душой принял их.

Законы цветовых контрастов, раздельный «оптический» мазок, светлая гамма, освобождение палитры от черных и коричневых красок, фактура как эстетический момент — все это для Грабаря являлось законами живописи.

Он писал пейзажи, натюрморты и портреты.

Глубокий, вдумчивый и тонкий живописец, до конца творческой жизни неутомимо искавший новых форм искусства.

* * *

Однажды я получил от Всекохудожника коротенькое письмо, в котором секретарь правления любезно просил зайти к нему, чтобы поговорить о важном для меня деле. Неплохо зная душевные качества секретаря, я почувствовал, что в его любезности таилось для меня что-то неприятное.

И не ошибся.

Придав себе выражение человека, умеющего бодро встречать любую неприятность, я смело направился во Всекохудожник. Секретарь правления меня принял в своем неуютном кабинете. Он степенно сидел за большим столом и лениво читал газету «Футбол». Увидев меня, он подчеркнуто вежливо поздоровался и сказал:

— Садитесь, любезный друг!

Я сел.

Неохотно отложив газету, он медленно закурил папиросу, затянулся и сказал:

— Речь, дорогой друг, идет о вашей картине, которую вы около трех лет тому назад написали. Называлась она, как вы помните, «Докладчик в заводском клубе». Вы совершили, как теперь выяснилось, большую оплошность…

Я заметил, что он пытался говорить мужественно и утешительно.

— Вы написали картину на сшитом полотне, и этим нарушили существующие для художников технологические нормы.

— Что же вы предлагаете сделать? — спросил я его, пытаясь побороть в себе раздражение.

— Вернуть нам уплаченные деньги или, — минуту он молчал, потом с притворной бодростью сказал, — написать новую картину на цельном полотне.

— Работа моя, — сказал я, возбуждаясь, — была принята советом, участвовала на выставке, о ней имеются теплые газетные отзывы… И теперь, спустя почти три года, вы находите, что я нарушил несуществующие нормы! Какая нелепость! Подавайте в суд! — бросил я.

И, сухо попрощавшись, ушел.

Вечером я был у Грабаря и рассказал ему о нелепой судебной истории, затеянной Всекохудожником.

Грабарь меня внимательно выслушал, улыбнулся и успокоительно сказал:

— Я буду экспертом в вашем деле, успокойтесь. Они не правы.

Суд состоялся через несколько дней. С малограмотной, путаной речью выступил мой обвинитель — юрист Всекохудожника. Это был молодой человек с почти голым черепом и большим ртом. Художники говорили, что во Всекохудожник он пришел из крупного универмага.

После него с яркой речью выступил Грабарь.

Он рассказал суду, что за долгое время деятельности в музеях часто встречал картины, написанные на сшитых холстах. «Объясняется это, — добавил он, — тем, что художник во время работы, меняя композицию картины, вынужден расширить или уменьшить полотно, на котором он пишет. Холст грунтуется, шпаклюется, и это для живописи картины никакого ущерба не представляет».

— Вам, суду, заявляю, — добавил он, повысив голос, — как бывший директор Третьяковской галереи и начальник реставрационной мастерской, что художник правильно поступил. И судить его не за что.

Суд в иске Всекохудожнику отказал.

Поправив галстук и нервно сутулясь, адвокат быстро ушел.

Я долго жал руку Игорю Эммануиловичу. На Масловку возвращались вместе, возбужденные и веселые.

* * *

В 1936 году в Музее западной живописи был устроен вечер, посвященный Эдуарду Мане.

На вечере выступили: А. Сидоров, И. Грабарь, А. Тихомиров и пишущий эти строки.