Одесса — Париж — Москва. Воспоминания художника

Характерно, что в живописи Кукрыниксов мы не видим, как в их сатирических рисунках, объединяющего общего стиля. Каждый из этой талантливой тройки имеет свой стиль — свою тематику и свою живописную технику. Крылов — ученик Шевченко и Осмеркина, двух импрессионистов и сезаннистов. Испытав влияние этих учителей, Крылов все же сумел сохранить свое лицо и создать собственное искусство. Второй кукрыниксовец — Михаил Куприянов — ученик Митурича и Н. Куприянова, но в его творчестве мы найдем мало следов влияния его учителей. Михаил Куприянов, полюбив барбизонцев Коро и Добиньи, всю жизнь учился у этих прекрасных мастеров. Соколов учился у очень тонкого и вдохновенного рисовальщика — Львова и писал этюды, в которых чувствовалось влияние послелевитанской школы. И не удивительно, что на их выставках висели полотна, написанные в разных стилях. Единственное, что их живопись объединяло, это — страстная, всепокоряющая любовь к русскому пейзажу, к его нежной поэзии и романтизму.

Пять десятилетий Кукрыниксы своими карикатурами активно боролись против зла и несправедливости. Думаешь: какую огромную пользу они своей работой принесли нашему народу!

Следует еще указать, что, кроме политической и моральной сторон, их карикатуры приносили еще одну пользу — эстетическую. Их рисунки шлифовали вкус читателя, освобождая его от банальности.

Щекотов

С Николаем Михайловичем Щекотовым я сблизился после приезда из Парижа в 1929 году. Не дав как следует отдохнуть после дороги, он сразу же вовлек меня в редколлегию журнала «Искусство в массы».

— Дайте мне оглядеться, — пытался я обороняться. — Дайте мне освоиться, а потом — поговорим… Так, Николай Михайлович?

— Нечего осваиваться. Беритесь за дело. Время горячее. Работы много. Делаю заказ: срочно напишите нам статью о Париже. Хотите о Мане, Пикассо. Даю вам полную свободу. Итак, жду вас через три дня со статьей. Будьте здоровы и помните: жду вас со статьей.

Меня несколько удивил Николай Михайлович. А вдруг не так напишу? Получится зряшный труд. И потом — этот утомляющий стиль бреющего полета… Но чем-то он меня связал… даже покорил… Я взялся за статью, удивляясь своей уступчивости.

Через три дня я был у Щекотова со статьей. Он ее быстро прочел, сделал какие-то пометки и решительно сказал:

— Пойдет.

И, не раздумывая, добавил:

— Давайте другую.

Так работал Николай Михайлович Щекотов: это был человек с большой инициативой, смелостью и неистребимым темпераментом. Мне он понравился, и я решил с ним работать.

В свободные дни он занимался живописью. Он считал, что критик и искусствовед должны заниматься живописью.

— Хорошим и грамотным критиком, — говорил он, — может быть только тот, кто держал или держит в руках кисть. Вспомним Александра Бенуа, Грабаря и Тугендхольда. Только познав, почем стоит фунт живописного лиха, можно говорить о живописи.

Он душевно любил русское народное искусство и свои молодые годы всецело отдал ему. Он верил, что в этом незамутненном источнике советский художник найдет свежие творческие силы. Потом он увлекся импрессионистскими мастерами. И в своей интимной (только для себя) живописи с трогательной любовью отражал это увлечение.

Когда я похваливал его этюдики, он с едкой насмешкой отвечал:

— Какой я художник? Так просто — воскресный любитель.

Его предисловие к письмам Ван Гога, блестяще написанное, свидетельствует о его высоком вкусе и больших знаниях в области искусства.

* * *

Другой образ Щекотова встает передо мной, когда вспоминаю его в домашней обстановке, среди старых книг (он называл их своими друзьями), рукописей, небольшого мольберта с неоконченным импрессионистским этюдиком, рисунков и табачных волн. В нетопленой угрюмой комнате, когда Николай Михайлович согревался папиросами и остывшим крепким чаем, мыслями о Ван Гоге и Ренуаре… Когда Щекотов думал о грядущей новой советской живописи и радовался, что живет в новаторское время. В такие часы он был обаятелен: человек с удивительным умом и добрейшим сердцем.

Вы не найдете среди наших искусствоведов старшего поколения таких, как он, которые умели бы так талантливо строить фразу. Так ярко, крепко, выразительно и свежо. Я очень любил его блестящий язык.

Несколько слов о стиле его статей. Вы не найдете у Щекотова ни одной статьи с вялым или равнодушным стилем.

Все, что он писал, насыщено жаром мысли и сердца. Художественную критику он воспринимал как литературу. Может быть, поэтому он хорошо понимал сладкую тираническую власть живописи. Умел с искусством ладить и дружить.

* * *

Относится к 1941 году.