Одинокое место Америка

— Я об этом не думаю, — улыбаюсь я, и она смотрит на меня с сожалением.

Однажды она приходит ко мне очень грустная. Я даю ей письмо, она смотрит на фотографию написавшего ей человека внимательнее, чем обычно и в этот раз не говорит о нем ничего обидного.

— Может быть, этот не так уж и плох? — говорит она наконец.

— Почему он должен быть плох? — удивляюсь я.

— Может, и плох, кто его знает, но сегодня я поняла, что у меня нет больше времени, — говорит она, показывая мне популярную рекламную газету с рубрикой знакомств.

— Посмотрите, — говорит она, — все агентства приглашают женщин до сорока. Сорок — предел. После сорока — ничего нет!

— Вам-то что беспокоиться? — удивляюсь я. — У вас есть еще время. Сколько вам? Тридцать два? Тридцать три?

— Сорок, — безнадежно говорит она, глядя вниз.

— Сколько? — не сразу понимаю я.

— Сорок, — отчаянно повторяет она и бросает на меня быстрый взгляд. В этом взгляде и сожаление, что она призналась, и страх, что это может ей как-то повредить, и, самое главное, другой страх, который она не может выдержать, не разделив хоть с кем-то.

Я смотрю на нее с изумлением: она выглядит такой молодой.

— Вам никогда не дашь сорок, — говорю я.

— Тем не менее, — вздыхает она, и я не знаю, что еще сказать. Я пытаюсь осознать, что она почти моих лет, и чувствую себя очень глупо из-за всех данных ей мною советов.

После ее ухода я не исправляю дату ее рождения в анкете. В конце концов, я никогда не спрашиваю у клиенток паспорт, и могла бы ничего не знать, если бы она сама мне не сказала.

Но мужчины как будто чувствуют что-то, и она не получает больше писем.

Мой друг

Каждый раз, приезжая в Санкт-Петербург, он просил меня быть его переводчиком. Я приходила в одно и то же кафе, встречала его и его новую девушку, мы все садились за стол. Я заказывала традиционный чай с пирожным, пирожное было чаще невкусное, но я, все равно, не успевала есть его, переводя.

Девушки, с которыми он встречался, были красивыми и не очень, они были легкомысленны, серьезны, интеллигентны и вульгарны. Не только слова, но и интонации, которыми он пользовался, говоря с ними, каждый раз были одни и те же. Работа моя была нетрудной: я переводила знакомые слова на русский, смотрела на людей вокруг, слушала пианиста и знала, когда мой друг спросит о планах девушки на будущее, когда кокетливо улыбнется, когда поблагодарит девушку за встречу и пообещает ей позвонить. Вернувшись в Хельсинки, он звонил мне, чтобы поделиться. У него не было друзей, телефонные разговоры со мною заменяли ему личное общение, говоря, он не жалел денег на телефонные счета. Он ставил там перед собою бутылку девяностоградусной финской водки, пил рюмку за рюмкой и говорил. Я же обычно перемещалась по кухне, сгибая шею чуть не к самому плечу, чтобы держать трубку у уха, одновременно готовила ужин, мыла посуду. В конце концов, приготовив ужин, я хотела и никак не могла закончить этот долгий разговор, в то время как моя голодная семья ходила кругами, бросая на меня выразительные взгляды.

В молодости он был пилотом Finnair, он летал по всему миру, он любил новые страны, новых людей, любил приключения. Он знал много женщин. Выпив, он не стеснялся рассказывать мне такие вещи, о которых не говорят приличные люди, я удивлялась, почему я должна все это выслушивать. Но я не могла его остановить, потому что он всегда жаловался, что ему больше не с кем поговорить. Однажды я болела, сидела в кровати с бронхитом, кашляла, держа телефонную трубку, и в паузах между приступами кашля слушала его всхлипывания и страстные признания, как высоко он ценит нашу дружбу.

Когда-то он был женат, но женитьба прошла для него незаметно. Это было время, когда он перестал летать и начал собственный бизнес, время зарабатывания денег, когда он даже ел с телефонной трубкой у уха. Его жена делала домашние дела, смотрела телевизор, ложилась спать, а он продолжал работать. Однажды она погрузила вещи в грузовик и уехала.

Когда, наконец, он смог позволить себе расслабиться, он понял, что снова свободен, а еще он заметил, что в газетах много брачных объявлений женщин из Восточной Европы, ищущих свою судьбу на Западе. К тому времени ему было уже сорок пять, он много пил, выпив, звонил мне и делился мечтой о том, как он женится на ласковой русской женщине, заведет с нею шестерых детей, купит маленький самолет и, выйдя на пенсию, будет развлекать детей полетами.