Одиссея варяжской Руси

Однако дело осложняется тем, что в самих новгородских летописях наблюдается противоречивая ситуация в отношении того, считали себя новгородцы русами или нет. С одной стороны, при описании событий 1136 г. летописец так говорит о поездке новгородского владыки: «Въ то же лето, на зиму, иде въ Русь архиепископъ Нифонтъ с лучьшими мужи и заста кыяны съ церниговьци стояце противу собе…»^{552} Очевидно, что в данном контексте автор летописи понимает под Русью южную часть страны с Киевом или «Русскую землю» в узком смысле, как она неоднократно упоминается в летописях. С другой стороны, при описании еще более раннего события, а именно отражения нападения эстонского племени сосол в 1060 г., летописец отмечает: «И изидоша противу имъ плесковице и новгородци на сечю, и паде Руси 1000, а Сосолъ бещисла»^{553}. Следовательно, в этом фрагменте под Русью понимаются псковичи и новгородцы, то есть жители Северо-Запада.

Чтобы разобраться в этом вопросе, следует привлечь другие независимые источники. Данные ономастики указывают на присутствие русов в числе новгородцев. В новгородской берестяной грамоте второй половины XIII в. мы читаем: «Покланяние от Ляха к Флареви. Исправил ли еси десять гривен на Русиле»^{554}. Здесь мы имеем не только личное имя, образованное от корня -рус-, но одновременно с ним и второе имя, полностью совпадающее с именем легендарного прародителя ляхов. Хоть это и не является прямым подтверждением польского предания о трех братьях — прародителях славянских народов, все-таки весьма показательно, что оба имени встречаются в одной грамоте бытового содержания. Впоследствии в Северо-Западной Руси XV–XVII вв. зафиксированы также имена Русинков, Русинов, образованные от Русин, восходящие в свою очередь к корню -рус-^{555}.