Однажды прожитая жизнь

Мама махнула мне рукой и ускорила шаг: зимний день короток, а путь предстоял неблизкий — до Клина тридцать километров. Да ещё с «пудиком». Она шла ходко. Дорога чуть поднималась в гору, и скоро мама стала похожа на девочку, потом рука с узелком срослась с телом, и наконец вся фигура превратилась в маленький столбик, который всё уменьшался и уменьшался. И вот я уже не пойму, вижу маму или нет.

Мне стало так одиноко и грустно, что слёзы сами выкатились из глаз. Я увидел, как они пробили двумя точками снег. «А интересно, можно ли доплакаться до земли? Вряд ли. Такой снежище, наверное, только струёй кипятка из самовара можно пробить. Вот бы его в сугроб поставить! Какой бы пар поднялся здесь!»

* * *

Мама вернулась с Толиком через два дня. Принесла какое-то лекарство — мази, растирания. Они не помогли. Толик, как сказал один офицер, стал маленьким Ильёй Муромцем. К нему приходил играть Шурка, ровесник из погорельцев, а так чаще всего он гостил на коленях бойцов.

— У меня такой же, только Володькой зовут.

— А мой постарше, но волосы и веснушки как у Толяна.

— Жених для дочек моих, вырастешь — приезжай к нам в Саратовскую область, места хорошие, хлебородные, Волга рядом.

Некоторые из только пришедших бойцов, не зная о недуге братишки, манили его, протягивая конфету, кусочек сахара, сухарик.

…Наступило лето. Утром я сажал его в песок около завалинки, а сам играл с мальчишками, ни на минуту не забывая о Толике. Мама строго-настрого наказывала: «Головой за него отвечаешь». Бояться надо было трёх угроз: огня, змеи (за рекой рядом лес), привезённого быка Бурана. Толик играл со щепочками, что-то строил, возился с песком, специально принесённым для него из канавы. Иногда он завистливо поглядывал, как его дружок Шурка носится между домами, играет в пятнашки, в прятки с другими ребятами.

Однажды из-за него я сам чуть не стал заикой. Он сидел, как всегда, полузакопанный в песок. Тёплый летний день, Бурана нет, всё спокойно. И вдруг — отчаянный крик Толика. Во мне всё оборвалось, кинулся к нему. Вроде цел, змеи не видно. Тычет, ревя, куда-то в сторону огорода:

— Он… утащил… мою…

Через минуту, схватив полено, я уже мчался за петухом — он выхватил у братишки лепёшку, которую, уходя на огород, дала ему бабушка…

* * *

С куском кабанятины — мама на что-то выменяла её в Зеленцове, куда мы ходили первый раз после пожара, — возвращаемся в Глухино. Дорога идёт всё лесом и лесом. Луна нехотя выбралась из-за деревьев, их тени забором лежат на голубом снегу. Он пищит, поскрипывает под ногами. Мы спешим. И вдруг тяжёлый и страшный взвыв. Я чувствую, как сразу взмок лоб, мгновенно, за секунду. У меня в руке палка, я присмотрел её в деревне, чтоб выстругать из неё саблю. Больше у нас ничего нет. Чувствую, как мамина рука сжимает мою. Я должен защитить её. И хотя у меня всё холодеет внутри, стараюсь не подать вида.

«Неужели они услышали запах кабанятины?» Вот снова. Вой будто взлетает ввысь и потом медленно падает словно по дуге. Кажется, он всё ближе. «Бросить мясо? Им на поживу? Ни за что!» Мы почти бежим, косясь на свои тени. Дорога вся в снежных рубчатых вафлях, выдавленных резными шинами. На минуту-другую забываюсь, вспомнил Ленинград. На площади у кинотеатра «Арс» торговал пожилой лысый мороженщик с подмигивающим глазом. Он всегда спрашивал, как зовут «молодого человека», прежде чем достать вафельные кругляшки, между которыми помещалось мороженое. На каждой из них было какое-то имя. Моё не вызывало затруднений, чтоб сделать «колёсико» со сладкой холодной прослойкой. А вот Ёник из нашего двора, помню, поставил лысого в тупик.

И снова долгий, протяжный вой точно прокатился по снегу, но впереди — большой прогал, а за ним — мост и деревня.

Теперь уже почти не страшно, считай, дошли…

* * *

Воздушный бой начался где-то совсем в стороне от нашей деревни, но вся эта грохочущая карусель — морозный воздух дрожал от рёва моторов, треска пулемётных очередей — докатилась и сюда. Наших было четыре, немецких шесть самолётов, и казалось, им всем тесно в небесной вышине. Схватились за лесом, сначала было и не разобрать, что творится, но скоро всё стало понятно. День стоял солнечный, ясный, слюдянисто блестели снега, лес темнел за рекой.

Мне на мгновение показалось, что я смотрю фильм «Валерий Чкалов»: также кувыркались серебристые самолётики, разлетались, сближались. Но бой-то шёл настоящий, взаправдашний!

— «Фоку» сбили! — крикнул боец, и уже через несколько минут «эмка» и полуторка с бойцами помчались в сторону Димитрова — эта деревня была уже в Калининской области, километрах в четырёх от нас.

Вернулись они примерно через час и привезли двух немецких лётчиков. Я не знаю, почему их допрашивали в нашей избе, но почти всё её «население» сгрудилось на нарах, у печки. На немцев смотрели так, будто их никогда не видели, хотя не прошло и двух месяцев, как пришли наши.