Огнем и мечом

В точности так же, даже еще слаженней, показал своих Корицкий, и при виде его воинов возрадовались все солдатские сердца, а Иеремия, знаток из знатоков, тот даже подбоченился от удовольствия и глядел, и улыбался – ведь пехоты ему как раз и не хватало, – и понимал, что лучшей в целом свете не сыскать. Ощущал он себя теперь окрепшим и полагал, что добьется успеха во всех ратных начинаниях. Офицеры же беседовали о разных военных материях и о боевых качествах разных солдат, каковых на белом свете повстречать можно.

– Хороша пехота запорожская, в особенности из-за бруствера обороняться, – заметил Слешинский, – но эти ей не уступят, ибо вымуштрованы.

– Ба! Да они много лучше! – возразил Мигурский.

– Однако это народ тяжелый, – сказал Вершулл. – Что касается меня, я с моими татарами берусь за два дня так их измотать, что на третий можно будет, как баранов, их резать.

– Что ты, ваша милость, выдумываешь! Немцы – солдаты добрые.

На это пан Лонгинус Подбипятка своим певучим литовским говором заметил:

– Господь, он в милосердии своем различные нации различными доблестями одарил. Слыхал я, что нету на свете лучше нашей конницы, и, опять же, ни наша, ни венгерская пехота сравниться с немецкой не могут.

– Ибо Господь по справедливости решает! – заявил пан Заглоба. – Вашей милости, к примеру, дал богатство немалое, здоровенный меч и тяжелую руку, а соображение невеликое.

– Уже присосался к нему, как пиявка конская, – смеясь, сказал Скшетуский.

А пан Подбипятка глаза закрыл и с обычной умильностью сказал:

– С л у х а т ь гадко! Вашей же милости дал он язык уж очень длинный!

– Если настаиваешь ты, что Господь поступил ошибочно, таковой мне давая, тогда вместе со всею своей невинностью в пекло отправишься, ибо волю Божью оспориваешь…

– Эт! Кто вашу милость переговорит! Болтаешь и болтаешь.

– А знаешь ли ты, сударь, чем человек от скотов отличается?

– А чем?

– А вот разумом и речью.

– От дал же ему, так дал! – сказал полковник Мокрский.

– Если ж ты, сударь, не понимаешь, отчего в Польше первейшая конница, а у немцев – пехота, так я тебе объясню.

– Отчего? Отчего? – заинтересовались несколько офицеров.

– Значит, так… Когда Господь Бог коня создал, привел он его к людям, чтобы творение Божье восхвалили. А впереди тут как тут – немец, они же куда хошь пролезут. Показывает, значит, Господь Бог коня и спрашивает немца: что, мол, это такое? А немец и скажи: «Pferd!»[115] – «Что? – вопрошает создатель. – Значит, ты про мое творение «пфе!» говоришь? А не будешь ты за то, рыло неумытое, на сей твари божьей ездить, а если и будешь, так хуже прочих». Сказав это, он коня поляку и подарил. Вот отчего польская конница самолучшая, а немцы, как пешкодралом за Господом Богом увязались – прощения просить, так наилучшею пехотою и стали.

– Вот это ваша милость весьма ловко вывела, – сказал пан Подбипятка.

Дальнейший обмен мнениями прервали вестовые, примчавшиеся с донесением, что к лагерю подходит еще какое-то войско, явно не казацкое, так как не со стороны Староконстантинова, а с противоположной, от реки Збруча идут. Часа этак через два отряды сии вошли с таким громом труб и барабанов, что князь даже разгневался и послал велеть им, чтобы угомонились, так как поблизости неприятель. Оказалось, что это пришел пан коронный стражник Самуэль Лащ, известный, кстати сказать, скандалист, обидчик, буян и забияка, однако солдат знаменитый. Привел он восемьсот человек такого же, как и сам он, пошиба: частью благородных, частью казаков, по каждому из которых, честно говоря, плакала виселица. Однако князя Иеремию солдатня эта не испугала – он знал, что в его руках ей придется преобразиться в послушных овечек, а удалью своей и мужеством покрыть все свои недостатки. Так что день оказался счастливым. Еще вчера князь, обескровленный уходом киевского воеводы, решил, пока не появятся новые подкрепления, военные действия приостановить и отойти на какое-то время в края поспокойнее, а сегодня он стоял во главе почти двенадцатитысячной армии, и хотя у Кривоноса войска было впятеро больше, однако, если учесть, что мятежные войска в большинстве состояли из черни, обе армии могли быть сочтены равными. Теперь князь даже и не думал об отдыхе. Запершись с Лащем, киевским воеводой, Зацвилиховским, Махницким и Осинским, он держал совет касательно дальнейших военных действий. Битву Кривоносу решено было дать назавтра, а ежели бы он не подоспел, тогда положили идти к нему сами.

Стояла уже глубокая ночь, и после многодневных дождей, столь докучавших солдатам под Махновкой, погода установилась превосходная. На темном своде небес роями сверкали золотые звезды. Месяц выкатился высоко и посеребрил все росоловецкие крыши. В лагере никто спать и не собирался. Все о завтрашней битве догадывались и готовились к ней, как ни в чем не бывало ведя приятные разговоры, распевая песни и многие для себя приятности предвкушая. Офицеры и товарищество познатнее, все в прекрасном настроении, расположились вокруг большого костра, не выпуская из рук чарки.