Огнем и мечом

Вздохнул и Володыёвский, возведя очи к небу, но тот же час с удивлением перевел взор в противоположный угол комнаты.

Из угла глядело на него грозное и сердитое лицо какого-то незнакомца, украшенное огромным носом и усищами, двум метелкам подобным, каковые быстро шевелились, словно от сдерживаемого гнева.

Нетрудно было испугаться и носа этого, и глаз, и усов, но маленький Володыёвский не робкого был десятка, посему, как было сказано, лишь удивился и спросил, оборотившись к Анусе:

– А это что за личность вон там, в углу напротив? Глядит на меня, точно с потрохами проглотить хочет, и усищами шевелит, как старый кот перед куском сала…

– Этот? – спросила Ануся, показав белые зубки. – Да это пан Харламп.

– Что еще за язычник?

– Никакой он не язычник, а литвин, ротмистр из хоругви виленского воеводы. Ему до самой Варшавы приказано нас сопровождать и там дожидаться воеводу. Не советую, сударь, ему заступать дорогу – людоед это страшный.

– Вижу, вижу. Но коль людоед, почему на меня зубы точит? – здесь и пожирней найдутся.

– Потому что… – сказала Ануся и рассмеялась тихонько.

– Что – потому что?

– Потому что в меня влюблен и сам мне сказал, что всякого, кто ко мне приблизится, в куски изрубит. И сейчас, поверь, лишь присутствие князя с княгиней его сдерживает, а не то бы немедля к тебе прицепился.

– Вот те на! – весело воскликнул Володыёвский. – Значит, так оно, панна Анна? Ой, недаром, видать, мы пели: «Ты жесточе, чем орда, corda полонишь всегда!» Помнишь? Ох, любезная барышня, шагу ступить не можешь, чтоб кому-нибудь не вскружить головы!

– На свою беду! – ответила, потупясь, Ануся.

– Ах, лицемерка! А что на это скажет пан Лонгинус?

– Разве я виновата, что пан Харламп этот меня преследует? Я его не терплю и смотреть на него не желаю.

– Ну, ну! Гляди, сударыня, как бы из-за тебя не пролилась кровь. Подбипятка кроток, словно агнец, но, когда дело чувств коснется, лучше от него держаться подальше.

– Пусть хоть уши ему отрубят, я только рада буду.

Сказавши так, Ануся покружилась, как юла, на месте и упорхнула в другой конец комнаты к некоему Карбони, лекарю княгини, которому принялась живо что-то нашептывать, итальянец же вперил глаза в потолок, словно в экстазе.

К Володыёвскому тем временем подошел Заглоба и ну подмигивать здоровым своим оком.

– Что за пташка, пан Михал? – спросил он.

– Панна Анна Борзобогатая-Красенская, старшая фрейлина княгини.

– Хороша, чертовка, глазки точно вишенки, ротик как нарисованный, а шейка – уф!

– Ничего, ничего!

– Поздравляю, ваша милость!

– Оставь, сударь. Это невеста Подбипятки… как бы невеста.

– Подбипятки? Побойся Бога! Он ведь обет целомудрия дал. Да и при той пропорции, что между ними, ему только в кармане ее носить! Иль на усах она у него примоститься может, как муха. Скажешь тоже…

– Погоди, он еще у нее по струнке ходить будет. Геркулес посильней был, и то белы ручки охомутали.

– Лишь бы рогов ему не наставила. Впрочем, тут я первый приложу старанья, не будь я Заглоба!

– Не тревожься, таких еще немало найдется. Однако шутки шутками, а она девица благонравная и из хорошего дома. Ветреница, конечно, но что ж… Молодо-зелено, да и весьма прелестна.

– Благородная ты душа, оттого и хвалишь… Но и вправду – чудо как мила пташка!

– Красота притягивает людей. Вон тот ротмистр, exemplum[152], без памяти влюблен как будто.

– Ба! Погляди лучше на того ворона, с коим она беседует, – это еще что за дьявол?

– Итальянец Карбони, княгинин лекарь.

– Ишь, как сияет – что твоя медная сковородка, а глазищи точно в delirium[153] закатывает. Эх, плохи дела пана Лонгина! Я в этом кое-что смыслю, хорошую смолоду прошел науку. При случае обязательно вашей милости расскажу, в какие попадал переплеты, а есть охота, хоть сейчас послушай.