Опасность

Такой вариант, чувствуется, не очень нравился Куликову. Идиотское опасение сдать хороших людей гэбисту и сделаться доносчиком надежней всякого кляпа не давало ему говорить.

– Вы их будете вызывать к себе на Лубянку? – исподлобья поинтересовался он. – Допрашивать?

«Допрашивать с пристрастием, – произнес я про себя. – Подвешивать на дыбу. Бить плетьми и загонять иголки под ногти. Любимое мое гэбэшное занятие…»

Вслух же я сказал:

– Никого я никуда вызывать не буду. Мне от них ничего не надо.

Я нарочно сделал особое ударение на слове мне, и Куликов это заметил, потому заметно встревожился.

– А кому надо? – спросил он, посмотрев, наконец-то, мне прямо в глаза. Он все еще колебался, удерживаемый треклятым интеллигентским кодексом чести.

– Павел Валерьевич, – твердо проговорил я. – Этот обрывок фотографии мы обнаружили на месте преступления. Полагаю, что тот, кто оторвал половину снимка, имел к убийству Фролова самое непосредственное отношение. Я не знаю, зачем понадобилось уродовать фотографию. Но, уверяю вас, сделано это было не ради шутки.

– Хорошо, – севшим голосом произнес Куликов. – Можете записывать. Сокольский, Бредихин, Григоренко. Кто-то из них или, может быть, все трое…

Я тщательно переписал в блокнот фамилии, уточнил инициалы и примерный возраст. Все трое оказались стариками – немного помоложе Фролова, немного постарше моего собеседника.

– Больше там никого не могло быть? – на всякий случай уточнил я, закрывая блокнот. Как тут же выяснилось, вопрос был далеко не лишним.

– Мог быть еще один, – подумав, сообщил мне Куликов. Лицо у него сделалось виноватым, как у отличника, вдруг забывшего закон Архимеда. – Он тогда, знаете, еще совсем пацаном был, чуть ли не студентом… В 70-е вроде работал в МИФИ… или в ИТЭФе… нет, не припомню…

– А фамилия, фамилия? – предпринял я атаку на куликовский склероз. – Вспомните, пожалуйста, это крайне важно!

Павел Валерьевич напрягся и стал похож на штангиста перед взятием веса. Костяшки его пальцев побелели, настолько крепко он сжал кулаки.

«Ну же, ну!» – мысленно подбодрил его я.

Победил, однако, склероз.

– Не по-о-омню, – стыдливо прошептал Куликов. – Звали его как будто Валентином… Фролов еще в разговорах называл его Валей… А фамилия… такая простая русская фамилия…

– Иванов, Петров, Сидоров… – начал было перечислять я, но Павел Валерьевич сделал упреждающий жест рукой.

– Нет-нет, – со смущением проговорил он. – Какая-то другая. Что-то связанное с фауной.

– Волков?… Зайцев?… Медведев?… Лисин?… – при каждом моем слове Куликов смущенно мотал головой.

Если бы не страдальческое выражение лица Куликова, я бы решил, что он надо мной издевается: настолько наши разговоры напоминали известный рассказ классика про лошадиную фамилию.

– Конев?… Коровин?… Баранов?…

Павел Валерьевич все отчаяннее мотал головой, как болванчик, и в итоге я вынужден был сдаться.

– Ладно, все, – я пошарил в наружном кармане, достал визитку и вручил ее физику. – Может быть, вдруг вспомните, тогда позвоните – домой или на службу, все равно.

– Непременно, – пообещал Куликов. Он так досадовал на свою отказавшую вдруг память, что махнул рукой и на работающий – циклотрон, и на Правила Разговора Интеллигента с Гэбистом. Мне стало жалко старика, я с удовольствием отпустил бы его обратно в его желтый дом – двигать науку. Но у меня остался еще один вопрос, который я обязан был задать.

– Скажите, Павел Валерьевич, – как бы между прочим поинтересовался я, уже неторопливо продвигаясь вместе с Куликовым в сторону проходной, – а вот после того как Фролов ушел на пенсию, вы часто с ним общались?

Куликов, потупившись, признал, что редко. В основном они перезванивались на праздники. Поздравляю – желаю, вот и все общение.

– Ну, а в ближайшие дни, накануне трагедии вы с ним ни о чем не разговаривали? Он вам случайно по телефону не звонил? – спросил я на всякий случай для проформы. Этот дежурный вопрос я должен был задать своему собеседнику с самого начала, и, если оставил его напоследок, то лишь оттого, что почти не сомневался: не звонил. Только в плохих фильмах бывают такие удачные совпадения, благодаря которым умница следователь отыщет иголку в стоге сена.

– Не звонил, – подтвердил Павел Валерьевич. – Хотя… Да нет, ерунда. Это и разговором-то никаким назвать было нельзя…

– Рассказывайте, рассказывайте! – я, как клещ, вцепился в куликовский рукав. Кажется, мне все-таки привалила удача разжиться иголкой в копне. Может, правда, и иголочка будет дрянная, но все лучше, чем ничего.

Оказывается, Фролов позвонил Павлу Валерьевичу по действительно пустяковому обстоятельству. Интересовался одной статейкой в «Московском листке» – сам-то он эту газету не выписывал. О чем статейка? Да чепуха, ничего интересного. И все-таки? Школьные, знаете ли, такие размышления об истории атомного проекта в СССР. (Слово «школьные» господин Куликов произнес с нескрываемым пренебрежением; он уже пережил унижение склерозом и теперь возвращался в академическую колею.) Кто писал? Какая-то девчонка, соплюшка… Нагородила, в общем, всякой ерунды, да еще имя Фролова упомянула всуе…