Опасность

Дом 72 расположился неуклюжей многоэтажной розовокирпичной буквой Г на пересечении двух оживленных магистралей – в месте, очень удобном для пешеходов и совершенно некомфортабельном для автолюбителей. Я отмотал возле этой буквы Г целый круг почета, но так и не нашел подходящего места для парковки своего «жигуля»: где-то асфальт был вскрыт и в траншее копошились пропыленные дорожные рабочие, где-то всю полезную площадь занимали аляповатые киоски, доверху заполненные водкой и шоколадом, а почти рядом с необходимым мне подъездом, где в самый раз было бы приткнуть мою усталую тачку, красовался наглый запретительный кирпич. Пришлось отматывать еще метров пятьсот, сворачивать вбок и оставлять «жигуль» близ ржавой кругляшки Даниловского рынка. Место здесь было бойкое, народ бродил инициативный, торговый, интересующийся всяческой техникой, и – будь у меня, допустим, новенькая иномарка – я побоялся бы оставлять ее здесь без должного присмотра. Но с «жигуля» здешним делаварам взять особенно нечего. Резина лысоватая, в салоне пусто, дворники я предусмотрительно снял и затолкал в бардачок к запасной паре. В общем, не машина, а сплошной памятник Нищему Автомобилисту. На такие не покушаются. К ним возлагают цветочки.

С этими светлыми мыслями я добрел до третьего подъезда, сел в лифт и только в лифте вспомнил вдруг о двух кусочниках с Волоколамского – очкастом и толстом, одышливом, – которые сегодня утром польстились-таки на мою развалюху. Воспоминания эти не доставили мне никакой радости, но я подавил в себе импульс немедленно вернуться и отогнать свое четырехколесное сокровище подальше от рыночной клоаки. Возвращаться – плохая примета. Тем более я уже приехал.

Компьютер не соврал: на темно-коричневом дерматине двери тускло отсвечивала красивая золоченая табличка: «Проф. Сокольский Б.Л.»… На лестничной площадке стандартной московской многоэтажки среди обшарпанных либо глухих цельнометаллических дверей с глазницами-перископами это старорежимное украшение выглядело неуместным. Как чеховское пенсне на морковном носу жэковского слесаря-сантехника. Профессорская табличка обязана была украшать огромную дверь в каком-нибудь дореволюционном особняке на Тверской, причем вместо стандартного электрозвонка там должна была присутствовать серебристая цепочка колокольчика. Дерни за веревочку – дверь и откроется… Увы и ах.

Вздохнув, я вернулся к реальности и придавил указательным пальцем обычную пластмассовую кнопку. Самого звонка я не услышал, однако за дверью немедленно залаяла собака, послышалось хлопанье шлепанцев и бормотанье «Сейчас, сейчас…» Затем дверь приоткрылась, и в щель просунулись сразу две головы: гладкая – любопытной таксы и кудлатая – самого хозяина.

– Борис Львович… – начал было я.

– Да-да, проходите, – не дал мне договорить кудлатый Борис Львович. – Я вас заждался.

Недоумевая, я вошел в профессорскую квартиру, миновал узкий коридорчик, заставленный какими-то коробками, и очутился в большой комнате. Комнате, тоже заставленной странной мебелью – видимо, старинной и дорогой, но в стандартной городской квартире – неудобной и нелепой. Любопытная такса сопроводила меня, гостеприимно гавкнула и улеглась на потертый пуфик у самого порога. Хозяин же, бестолково пометавшись по квартире, залез в один шкаф, потом в другой, получил по лбу внезапно открывшейся дверцей третьего, ругнулся, а потом радостно сказал: «Ага!» Очевидно, нашел.

– Вот, возьмите, – с этими словами он сунул мне прямо в руки толстенную папку, перевязанную шпагатом. – Симочка говорила, что вы там сами разберетесь. Тем более что все разложено по циклам. Отдельно – евангельский, отдельно – орлы и черепахи, отдельно – рыбы и насекомые, а интимная лирика – в самом низу.

Я принял папку – отчасти машинально, отчасти следуя принципу «дают – бери», но все-таки счел нужным сообщить:

– Тут какое-то недоразумение…

– Вы разве не из журнала «Юность»? – в свою очередь удивился профессор. – Симочка мне точно сказала, что придут из отдела поэзии за новой подборкой для номера…

– Я совсем из другого отдела, – скромно объяснил я, демонстрируя свое служебное удостоверение профессору. – И у меня всего пара вопросов.

Борис Львович вцепился в мою минбезовскую красную книжечку и стал ее рассматривать с живейшим интересом. Я же вгляделся, наконец, в лицо доктора наук Сокольского и почувствовал, что обалдеваю.

– Вы Сокольский? – на всякий случай переспросил я кудлатого хозяина. – Борис Львович?

– Ну, а кто же еще? – пробормотал профессор, продолжая вертеть в руках мои служебные корочки, словно не видел никогда ничего подобного.

Физику-атомщику Сокольскому должно было быть восемьдесят четыре года, этому же было раза в два меньше, то есть немногим за сорок. Кто-то определенно сошел с ума. Или я, или компьютерный банк Данных.

– Вы – физик, доктор наук? Работали с Курчатовым? – уцепился я за последнюю соломинку. Если хозяин скажет да, стало быть, – свихнулся я. К счастью, самого худшего не произошло.

– Так вы к деду? – сообразил кудлатый. – Ну просто мистика какая-то!