Оргазм, или Любовные утехи на Западе. История наслаждения с XVI века до наших дней

В Париже все точно так же: такой же большой город, и в нем так же сконцентрированы всевозможные удовольствия; когорта проституток ходит по улицам, во всех слоях населения процветает культ чувственности, страсть к игре, выпивке и зрелищам публичных казней: они будоражат кровь гуляк. Эрос и Танатос нерасторжимы в западной культуре, поскольку жизнь коротка — в те времена ее средняя продолжительность была вдвое меньше, чем сейчас, — и к тому же полна превратностей* среди которых венерические и прочие мучительные болезни. Кровь, грязь, боль — вот оборотная сторона медали, но они придают особую цену сиюминутному наслаждению, которое более не сдерживается репрессивными функциями государства, но строится на чувстве беспокойства у тех, кто не чужд религиозным посылам, пусть и ослабленным.

Знатные люди, располагающие свободным временем, отныне тратят свою энергию на погоню за страстями и на утоление чувственных аппетитов. Поиск сладострастил становится важным фактором их самоидентификации в рамках культуры, четко разграничивающей роли двух полов. Более того, к концу века ролевые различия между полами даже усиливаются, так как жизнь мужчин и женщин отныне протекает в двух радикально противоположных общественных сферах28. Однако эротическая свобода всегда входит в некоторое противоречие с коллективными устремлениями того или иного общества. Она таит в себе разрушительную силу и способна превратить сообщество в неконтролируемый агрегат, механическое соединение неорганизованных и разрозненных элементов, стремящихся получить удовольствие* Чтобы регулировать этот агрегат, нужны тонкие устройства, пришедшие на смену былым запретам. Это теоретическое размышление возникло не само по себе, а в связи с философскими размышлениями эпохи на тему поисков счастья. Проблема счастья занимает все умы, она стала повседневной реальностью. Хотя право человека на физическое удовольствие и не включено в Декларацию прав человека 1789 года, о нем недвусмысленно говорится повсюду. Английская литература века Просвещения, рассуждая о правилах хорошего тона, видит в достойном поведении как цивилизаторскую силу, так и узаконенный и дозволенный источник наслаждений. Для Сэмю-эля Джонсона сексуальные радости — основная услада этого мира. Доктор Эразм Дарвин, дедушка изобретателя теории эволюции, называет сексуальность «самой чистой радостью в чаше жизни, которая стала бы без нее невыносимой». В Лондоне с 1811 по 1820 год, при правлении принца-регента, названного «Принцем удовольствий», все пьют, едят и предаются любви с необычайной легкостью, не вызывая каких бы то ни было суровых нареканий29.

Бернард де Мандевиль (1670-1733), чьи сочинения нещадно критиковались современниками, попытался увидеть проблему в более широком интеллектуальном масштабе. Он был врачом, выходцем из Нидерландов, жил в Лондоне и писал сатирические произведения. С известной долей цинизма он проповедовал стремление к личной власти, славе и почестям. Он считал, что все мора-лизаторские теории лишь прикрывают мощную силу жизнелюбия. Принцип контроля над плотскими желаниями все время будоражил его сознание, и он написал нечто вроде трактата о сексуальной ЭКОНОМИКЕ, который затем подвергся многочисленным переделкам. В 1705 году он вышел под названием «Ропщущий улей», в 1714 году — в расширенном виде под названием «Басня о пчелах: частные пороки и публичные добродетели». В последующих изданиях произведение еще больше расширилось, а затем было переведено на французский язык под названием «Басня о пчелах, или Мошенники, ставшие честными людьми» и снабжено комментарием, в котором говорится, что пороки, коим предаются втайне, могут быть использованы для общего блага30. По мнению Мандевиля, мужчина и женщина всегда разгорячены вожделением и постоянно стремятся утолить свой сексуальный голод. Соответственно, все общественные установления основаны на лицемерии. Мандевиль отнюдь не порицает плотские вожделения, но предлагает принять их, так как человеческому существу свойственны стремление к наслаждению, тщеславие, честолюбие, просто общество должно контролировать проявления этих склонностей. Так, если поставить эгоизм каждого на службу обществу в целом, частные пороки можно обратить во всеобщее благо. Человеческое общество представлено у автора в