Оргазм, или Любовные утехи на Западе. История наслаждения с XVI века до наших дней

В свете всех этих теорий понятие Субъекта в европейской культуре несколько изменилось. Со времен Платона человек представлялся как арена непрерывной борьбы души и тела. Эта борьба не потеряла своей напряженности и во времена Реформации. Кальвинисты пошли дальше всех, утверждая, что христианин должен постоянно контролировать свои физические желания и потребности, иначе грех опустошит его. В своем труде «Религия врача» (1642) сэр Томас Браун говорит, что порой чувствует присутствие дьявола внутри себя: «Люцифер правит бал в моей груди!»^[126] Это можно было понять и буквально. В то же время французские католики обнаруживают метки сатаны на коже ведьм, а экзорцисты заставляют блевать демонами, жабами и змеями монашек из Лудена и Лувье, заподозренных в одержимости бесом. По обе стороны Ла-Манша опасаются, что бессмертная душа попадет в ловушку плоти. Однако естественные науки все же продолжают развиваться. Опубликование в 1543 году трактата Везалия «О строении человеческого тела» положило начало изучению этого материала. Первый этап длился почти до 1640 года и принес немало интересных открытий. Поскольку в культуре все взаимосвязано, художники тоже заинтересовались изучением внутренностей человека. В живописи возникает своеобразная мода на изображение рассеченного тела. Ей следует и Караваджо в «Неверии Святого Фомы» (1603), и Рембрандт в «Уроке анатомии доктора Тульпа» (1632). Караваджо так и не сумел добиться от иезуитов разрешения на создание картины «Воскресение Христа», что говорит о том, что его взгляды расходились с принципами Контрреформации. На его картине палец Святого Фомы и раны Христа, которые он собирается пощупать, изображены с «хирургическими» подробностями. Такое смешение священного и мирского будоражило умы многих современников. Кроме того, художник опирался на знания, полученные при вскрытии тела, а вскрытие было осуждено церковью как святотатство. Не случайно возник анекдот о том, что Караваджо заставил своих учеников встать вокруг вскрываемого трупа.

Следующий этап в изучении физической оболочки человека начинается с открытий английского медика Гарвея и идей Декарта, которые в конечном счете приводят к утверждению взгляда на человека как на машину. Гарвей изложил свою теорию кровообращения в трактате, написанном на латыни, «Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных» (1628). Декарт сформулировал знаменитое «Я мыслю, следовательно, существую» в 1637 году. Пародийный вариант этого изречения появился гораздо позже, хотя некоторые из тех, кто отстаивает его правомочность, говорят о том, что машину должен кто-то создавать^[127].

Вопреки существующему мнению, медицинские представления в XVI–XVII веках не были раз и навсегда сложившимися. Это касалось воззрений на соотношение души и тела, а также мужского и женского начала. В целом новые идеи внедрялись в западную цивилизацию медленно и постепенно, к ним нужно было привыкнуть. Менялось представление о вселенной: она уже не виделась как божественная сфера, универсальный макрокосм, абсолютным отражением которого является каждая частичка человека — микрокосм. Складывались представления о границах явлений, точнее говоря, о разломах.

К рукописи пьесы «Твердыня непоколебимости» (The Castle of Perseverance), датируемой первой четвертью XV века, приложен план сцены. На нем изображен земной круг, обрамленный водой. В центре круга стоит замок, под которым находится колыбель человечества. Первая печатная карта мира (1472) построена по тому же принципу. На средневековых картах, как правило, мир изображен в виде диска с Иерусалимом посередине. На диске размещены три известных в то время континента: Европа, Азия и Африка. География и театр предлагали зрителю зеркало, в котором он видел самого себя. С этой точки зрения особый интерес представляет нововведение Иниго Джонса, который в 1605 году предложил устроить при английском дворе сцену на итальянский лад. Принцип ее состоял в том, что между зрителями и актерами проводилась четкая граница. Так создавался новый образ человека — единый и стабильный. Поначалу новая сцена сбивала зрителей с толку, но ко второй половине века она прочно утвердилась в театре. Кроме того, в пьесах появился внутренний монолог — разговор героя с самим собой; этот прием активно использовал, в частности, Кристофер Марло в «Трагической истории доктора Фауста» (ок. 1588). Он создавал эффект самоуглубления персонажа и вызывал живой интерес у публики^[128].