Ошимское колесо

Как только ключ поворачивается, его чернота проникает в алебастр нежити, пронзает всё тело твари тёмными нитями, и каждая в свою очередь делится и ветвится, окрашивается, разлагается. До меня добирается гравитация, и я падаю, вытаскивая ключ, но когда касаюсь земли, и всюду поднимается пыль, я вижу, как нежить начинает разваливаться, словно это была тысяча прядей, тысяча тонких белых трубочек, которые теперь посерели и сгнили, отслоились друг от друга, и вся тварь раскрывается, расширяется и падает.

– Вермильон! – раздался стук по крыше кареты и грубый голос какого-то деревенщины, который держал поводья. Я резко поднялся, промокший от пота.

– О, слава Богу! – Меня передёрнуло. Я посмотрел на запястье, ожидая увидеть ожог от руки нежити. Лиза что-то сонно мурлыкнула, её лицо было скрыто волосами, голова лежала у меня на коленях. Старый священник, отец Агор, неодобрительно прищурил светлые глаза.

– Он сказал "Вермильон"? – Я поднял шторку и уставился наружу, щурясь от яркого света. Мимо неслись окраины Вермильона. – Наконец-то!

– Мы приехали? – спросила Лиза, моргая. На лице, где она лежала на мне, остались следы, и прядь волос застряла в уголке её рта.

– Приехали! – Я так широко ухмыльнулся, что даже щёки заболели.

Лиза сжала мою руку, улыбнулась, и всё в мире вдруг стало на свои места. По крайней мере пока я не вспомнил Мэреса Аллуса.

Спустя несколько минут мы с Лизой высадились у здания суда на Голлотской площади. У нас всё затекло, и мы потягивались, недоверчиво оглядываясь по сторонам. Отец Агор бросил носильщику монету, который снял с крыши кареты его багаж и отправился следом за священником с чемоданом в каждой руке. А мы с Лизой остались одни на людной улице, когда карета застучала в сторону какой-то своей конюшни.

Во время путешествия со Снорри на юг я значительную часть каждого дня проводил за планированием и предвкушением своего возвращения в Вермильон. Путешествуя с Лизой, я почти не говорил об этом ни слова – возможно боясь сглазить, или не веря, что после всего перенесённого мной, наш дом будет готов снова принять нас, словно ничего и не изменилось. Но вот и он – людный, жаркий, занятый своими делами и безразличный к нашему прибытию. На площади Адама разместилось большое войско, а их припасы кучами валялись у стен военной академии.

– Ял, ты отведёшь меня домой? – Лиза отвернулась от улиц и посмотрела на меня.

– Лучше не стоит. Я встречался с твоим старшим братом, и он меня не любит. – Лорд Грегори лично порезал бы меня на кусочки, если бы я не спрятался за своим положением, и не заставил бы его побудить графа Изена выполнить за него эту работу.

– Ял, я теперь живу во дворце. – Она посмотрела себе под ноги, опустив голову.

– Ох. – Я и забыл. Она имела в виду комнаты в покоях Большого Йона, в гостевом крыле. Те, которые она делила со своим мужем. – Я не могу. Мне прямо сейчас нужно сделать кое-что очень важное.

Она разочарованно подняла глаза.

– Послушай. – Я взмахнул руками, словно этот жест мог что-нибудь объяснить. – Я тебе там не нужен. Особенно когда встретишься с Баррасом. И вряд ли ты попадёшь в беду на пути до дворцовых ворот. – Она смотрела на меня своими большими глазами, ничего не говоря.

– Ты же знаешь, я бы на тебе женился! – Эти слова и самого меня застали врасплох, но они уже вылетели, а слова назад не воротишь. И теперь они висели между нами, неловкие и неудобные.

– Ял, ты не из тех, кто женится. – Голова наклонилась, на лице следы удивления.

– А мог бы быть из тех! – Может и мог бы. – Ты была… особенной… Лиза. Между нами было что-то.

Она улыбнулась, и мне захотелось её ещё сильнее.

– Ял, ты ведь не только на мой балкон забирался. Даже в доме моего отца. – Она взяла меня за руки. – Ты же знаешь, женщинам тоже нравится развлекаться. Особенно тем женщинам, что рождены в семьях, вроде моей, которые знают, что выйдут замуж ради выгод своего отца, а не по своему выбору.

– Да твой отец прыгал бы от радости, заполучив принца для своей дочери!

Лиза сжала мои руки.

– Наш брат и прыгал от радости.

– Дарин. – От этого имени во рту стало кисло. Старший брат. Тот, которого не видели пьяным, выходящим из борделя в предрассветный час, или проигрывающим чужие деньги. Тот, который не оказался по уши в долгах у отпетых бандитов.

И вдруг я понял, что не могу больше ни минуты выносить её доброту.